Но на следующий день я узнала, что все-таки не любых… И с тех пор больше не заходила ни в одну лабораторию.

***

– Да, мы ругались, – я с трудом вытолкнула воздух из сжавшегося горла, не глядя на присутствующих.

– Подростки бывают вспыльчивы, – спокойно отметил Райс.

– Это меня не извиняет.

– Вы ведь именно тогда… кхм… впервые ощутили свою женственность и… эмм… готовность к воспроизведению на свет потомства? – Граймс взял со стола какую-то папку и принялся делать в ней пометки.

Я закашлялась, прикрываясь ладонью. Готовности к потомству, надо сказать, я не ощущала до сих пор.

К слову об этом… Оно ведь не входит в комплект «всяких разных смыслов», одобренных сиром рабовладельцем?

– Граймс, вы смущаете девицу, – нахмурился Райс.

– Ничего нового я ей не сообщил, – док пожал плечами.

– Полагаете, дар пытался пробудиться уже тогда? – я погладила себя по плечам, вспоминая все новые и новые подробности наших с мамой бесед.

Она обещала искать способ спасти меня до победного, но нашла или нет – кто знает? И от чего? Ответ так и остался там, под обломками ее лаборатории.

А что, если она спасала не меня, а от меня – весь прочий Эррен? Что, если я и впрямь чудище какое? Не зря же мы с Роком поладили. И Рэдхэйвен всерьез обзывает исчадием.

– Знаете, я так ругалась с мамой из-за этих розовых штор и зефирного покрывала, – вздохнула, обернувшись к «жениху». – А когда настало время переезжать из Хитаны, мы с отцом очень трепетно собрали все, что имело к ней отношение. Каждое полотенце, каждую картину. И перевезли в Аквелук.

– Камень с души, – благодарно кивнул Даннтиэль. – Спасибо, мисс Ламберт.

– За что?

– За то, что не любите рюши, – искренне ответил он. – Мне стало немного спокойнее. Минус один пункт из моих кошмаров…