– И не поймешь, так ведь? Ты готов вырвать свое сердце, чтобы спасти меня, и тебе даже не приходило в голову, что я буду чувствовать то же самое. – Она тянет меня за рубашку. – Я не позволю тебе расплачиваться за вред, причиненный собственной матери. Мы найдем другой способ.

– Другого способа может и не быть. – Мне больно это признавать. Было бы гораздо проще, если бы у меня в самом деле не было сердца, которое можно вырвать. Если бы я был таким бесчувственным, каким меня стремилась сделать мать. – Я не хочу спорить. Просто констатирую факты.

Губы Психеи изгибаются в улыбке, но взгляд остается встревоженным.

– И я тоже. Я не позволю тебе нести это бремя. Ни ради меня. Ни ради другого. Мы найдем иной способ.

Можно тысячу раз повторять это снова и снова, но факты от этого не изменятся. Я сжимаю Психею в объятьях.

– Тебе надо поесть.

Она морщится.

– Весьма неумелая смена темы.

– Раньше завтрашнего дня ничего не решится, а ты сегодня ничего не ела. – Мне следовало обратить на это внимание, но столько всего происходит, что я начинаю упускать из виду детали. Даже там, где это недопустимо. Например, в заботе о Психее. Она уже доказала, что может действовать упорно и неумолимо. Это ценное качество, но, с другой стороны, она не берет во внимание собственные потребности, которые считает несущественными, когда сосредоточена на чем-то важном. – Идем.

Я беру ее за руку и радуюсь, что она позволяет мне это сделать. Мне легче сконцентрироваться на этом прикосновении или считать шаги до кухни, чем снова думать о ее словах.

Я важен ей.

Ей небезразлично, если я пострадаю в результате собственных действий.

Не знаю, что с этим делать. Мне хочется кричать о победе, но какая-то часть меня не может понять, что Психея, черт побери, имеет в виду. Я не из тех, кого нужно защищать. Я нож в темноте, угроза. От чего мне, черт возьми, нужна защита?

Но именно ее Психея мне предлагает. Возможно, не защиту как таковую, вернее будет сказать, что она предлагает мне безопасную гавань. Обе эти мысли так же чужды мне, как фантазия, что у меня из спины вырастут крылья и я взлечу.

– Будешь сэндвич?

– Конечно.

Я готовлю нам по сэндвичу, а она внимательно за мной наблюдает. Меня снова поражает, как легко быть с Психеей. Даже когда мы спорим или трахаемся до помутнения рассудка, мы органично вписываемся в жизнь друг друга. Это дар, который я не ожидал получить. Он заставляет меня… желать. Желать того, что, по моему собственному убеждению, не для меня.

Например, дети.

– Ты тогда всерьез говорила, что хочешь детей, Психея?