Она вздрагивает.

– Что?

Разрезаю ее сэндвич пополам и пододвигаю ей тарелку.

– Просто вопрос.

– Я… – Она смотрит в тарелку, а потом поднимает на меня взгляд. – Да. Всерьез. Это не было уловкой, чтобы заставить тебя сопереживать мне. Я правда хочу семью.

Еще месяц назад я бы высмеял любого, кто предположил бы, что я могу желать того же. Но после разговора с Зевсом не могу выбросить из головы образ подобного будущего с Психеей. Я хочу этого. И не важно, что она заслуживает лучшего, чем я. Никто другой не будет готов ради нее спалить весь гребаный город. Не знаю, стану ли хорошим отцом (не сказать, что у меня был образец для подражания), но думаю, мы справились бы с воспитанием детей. Вместе.

Но знаю, что не стоит говорить ей, чем сейчас заняты мои мысли. Нам предстоит преодолеть мощное препятствие, прежде чем сможем хотя бы в общих чертах говорить о будущем. Хотя, если успешно устраним угрозу в лице моей матери, больше не останется причин сохранять этот брак. Я не смогу заставить ее остаться, даже я не настолько безжалостен, чтобы удерживать ее, если она хочет свободы.

Неприятные, отчаянные мысли.

Что мне, черт побери, делать?

Мы заканчиваем есть в тишине. Да и что еще сказать? Я испытываю желание привязать ее к себе навсегда и в то же время молчать, чтобы не сказать слов, которые ни она, ни я не сможем забрать назад.

Одно дело признаться, что она мне небезразлична. Но я никогда не решусь сказать ей правду, которая бурлит во мне. Я даже самому себе едва могу в этом признаться.

Я люблю ее.

Пробую слова на языке, пока мы чистим зубы. Этот эпизод семейной жизни наверняка обыденный для большинства пар, но мне хочется навсегда запечатлеть его в памяти, потому что его тоже ничем не заменить. Все эти простые мгновения, проведенные с Психеей, для меня новы и непривычны. И если я потеряю ее, придется продать этот чертов пентхаус и уезжать, ведь Психея сумела оставить отпечаток на каждом участке пространства за то короткое время, что мы провели вместе.

Я больше не смогу спать в своей кровати, помня, сколько удовольствия мы доставили в ней друг другу. Никогда не смогу готовить на своей кухне, не проигрывая снова каждое слово каждого разговора, который мы здесь вели. А фойе? Нечего и думать.

Она даже не успела дополнить пространство предметами, как планировала. Я не смогу жить здесь, гадая, какие изменения она бы внесла, будь у нее достаточно времени. Меня это доконает.

– Эрос.

Вдруг понимаю, что слишком долго смотрю на свое отражение в зеркале, и качаю головой.

– Ерунда. Со мной все в порядке.