И все-таки он пришел. Я не видела отца с того дня как меня вернули домой. Когда он велел запереть меня в комнате. Я бросилась отцу в ноги.

— Батюшка, умоляю, не отсылайте меня! Я буду послушной! Я никогда больше…

— Встань, — брезгливо прервал он меня. — Надо было думать до того, как согрешить. Теперь нам всем остается только молить Господа, чтобы в монастыре ты смогла отрешиться от мирского и спасти свою душу.

— Пожалуйста… — я попыталась еще раз. Не могла не попытаться. Что я буду делать одна в Новом свете? В тот момент я в самом деле намеревалась исполнить все свои обещания. Постараться не думать о Джеке, как бы ни хотелось мне получить от него весточку. Я не хочу, не могу уезжать!

— Встань, — повторил он. Оторвал мои руки от камзола. — Я буду молиться за тебя, Белла. Больше я ничего не смогу для тебя сделать, и пусть господь будет к тебе милостив.

Я поднялась.

— Покажи карманы, — велел отец.

— Там ничего нет, батюшка.

Отец бесцеремонно распахнул полы моего платья, полез в карманы сам. Когда он вытаскивал оттуда сложенный в несколько раз лист бумаги, на лице его было злорадное торжество.

— Ты все-таки смогла скрыть его любовные письма!

Он развернул бумагу. Помолчал. Прокашлялся. Матушка подавила улыбку, я старательно смотрела в пол. Не зря я переписывала молитвы самым убористым почерком, на который только была способна.

— Гм, — отец прочистил горло. — Рад что ты, наконец, взялась за ум. Погоди-ка.

Он торопливо вышел и, вернувшись, вручил мне молитвенник.

— Вот. На память о доме.

— Благодарю, батюшка.

Я присела в реверансе. Тихонько выдохнула. С отца сталось бы обыскать меня полностью, а этого никак нельзя было допустить.

— Ступай.

Вот и все. Я снова расплакалась — едва ли мой дом можно было назвать счастливым местом, но, по крайней мере, здесь все было известно и понятно. Впереди же простиралась неизвестность.

— Пойдемте, миледи, — Томас положил ладонь мне на плечо. — Корабль ждать не будет.

Я брела за ним, полуслепая от слез, а в голове билось только одно слово.