Увлекшись рассказом и следя только за тем, чтобы его раскаяние выглядело искренним, Игорь упустил из виду, как меняется выражение лица тестя. Как углубляется складка посреди лба. Как сдвигаются брови. Как начинают двигаться желваки.

– Я лежал там совсем один, каждый день молился, чтобы вспомнить, кто я, как меня зовут, кто мои родные, потому что мне было так невыносимо одиноко… – ведомый вдохновением, Лесницкий пустил скупую слезу и вздрогнул от грозного окрика.

– Заткнись! – Суховской ударил кулаком по столу, отчего в тарелках зазвенели столовые приборы.

Затем грузно поднялся, опираясь руками на стол, и прохрипел с ненавистью, словно выплюнул из себя:

– Как ты смеешь, мразь? Как у тебя хватает наглости?

Игорь резко замолчал. Захлебнулся словами. Попятился от клокотавшей в Борисе ненависти.

Зря он сюда приехал. Зря отдал последнее врачихе. Не поможет. Тесть уже признал его виновным.

– Где Диана?! Где моя дочь?! – заревел Суховской, отталкивая стул назад и двигаясь в сторону зятя.

Слепые глаза смотрели прямо на Лесницкого. Будто видели то, что тот скрывает в душе.

И Игорь запаниковал.

– Я… я не знаю, где Ленка… – замер и тут же понял, исправился: – Диана! Я не знаю, где Диана!

Но было уже поздно. Его услышали.

Борис остановился, разом словно сдувшись. Тяжело осел обратно на стул, заботливо придвинутый Тамарой.

– Так вот как ее зовут… – прошелестел еле слышно.

Игорь медленно отступал к дверям. Здесь он оставаться больше не собирался. Суховской окончательно сбрендил из-за потери дочери. У него такое лицо сейчас было… Если б мог, убил бы его, Игоря. Точно убил.

Надо валить отсюда, пока есть возможность.

Лесницкий как раз ощупывал стену позади себя, когда прозвучал глухой голос Бориса:

– Садись.

Игорю даже пришлось переспросить:

– Что? – до того неожиданно прозвучало предложение.