Она молчала. Чувствовала, что сейчас не время обнадеживать глупой болтовней. Просто поглаживала мою руку своими пятнистыми пальцами в знак поддержки. И я была благодарна за это. Мы слышали друг друга без слов. Индат было достаточно одного взгляда, чтобы все правильно понять.

— Боюсь, что он будет стариком, Индат. Отвратительным стариком — на что еще может рассчитывать такая, как я? Черствым и безжалостным, как отец. Нет, — я покачала головой,  — еще хуже. Наверняка бывает хуже. Мама терпела всю жизнь, но мне кажется, что я так не смогу.

— Но вы и так всю жизнь подчиняетесь отцу.

Я вновь покачала головой:

— Отец — есть отец. Я знаю его. Знаю, чего ждать. Я даже не могу представить, что какой-то чужой мужчина будет вправе распоряжаться мной. — Я стиснула зубы, с трудом сглотнула: — Власть мужа — больше власти отца. Ты понимаешь, о чем я…

Индат вновь погладила мою руку:

— Не расстраивайтесь раньше времени. Всему есть предел. Вы — высокородная госпожа.

— Одно название…

Я вновь отвернулась, смотрела на скалы. Теперь полились слезы. Беззвучно. Я не хотела, чтобы Индат видела их.

Высокородная…

Контемы... Контем-Орма — так звучало наше имя. Мы даже не имели право носить имя высокого дома, называться его частью. Не имели права носить герб. Самая дальняя и слабая ветвь. О том, в каком доме она берет начало, знали лишь старые архивы, к которым не было доступа даже у отца. Но это никого и не интересовало, не имело значения. Контемы… Как проклятие. Как приговор. Мы выше простых имперцев, но ниже высокородных. Имперское общество нас не принимало, нам не было места. Удел всех Контемов — крошечные планетки, вроде Альгрон-С.  Отец был смотрителем иссякающих серебряных рудников и старого завода по переработке. Ему оставалось кичиться лишь тем, что наша кровь не разбавлена, как у других Контемов. Всегда чистокровные высокородные. Даже не знаю, как это удалось. Но мама говорила, что его отец, мой дед, был еще тщеславнее, еще нетерпимее. Она почти ликовала, когда тот умер.

Я утерла слезы ладонями, с нажимом. Хватит. Мама всегда говорила, что слезы губят красоту. Я ни разу не видела ее в слезах. Значит, и я не должна.

Не должна.

Впереди была целая неделя, которую можно было прожить как прежде, как ни в чем не бывало. Долгие дни от рассвета до заката. Но я была заперта в своей комнате — отец не смягчился, не простил мои слова. Каждую минуту я надеялась услышать в дверях мягкие материнские шаги, но и этого оказалась лишена. Запретил. И она не смела ослушаться. Или боялся, что мама как-то не так настроит меня? Но я сама не понимала, хотела ли видеть ее. Я изо всех сил старалась заковать себя в непробиваемую броню. Боялась, что ее переживания уничтожат во мне последнюю смелость. Лишь Индат, возвращаясь из кухни, говорила, что ее рабыня постоянно справлялась обо мне. Отец умел быть жестоким.