— Подозрительная доброта, — сквозь подкатывающую тошноту бормочу я. Но в какой-то степени он прав. Со связанными за деревом руками и глазами, закрытыми повязкой, я не могу сопротивляться, и принудить меня проще простого.

— Я гонялся за тобой не для того, чтобы ты издохла от жажды. Пей.

— Нет.

— Больше предлагать не буду, — лениво соглашается охотник и, наконец, отходит.

Я тихо облегченно выдыхаю. Не знаю, как хаас выглядит, но злостью от него веет так, что дышать трудно. Пока охотник двигается и готовит себе поесть, пока возится с лошадью и костром, я еще нахожу силы слушать, думать и опасаться, но стоит ему затихнуть, как усталость и боль одолевают меня. Я подтягиваю одно колено к груди и, неудобно скрючившись, кладу голову на него. Опускаю веки и почти сразу, впрочем, привычно, проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь снова от ощущения беды. Это теперь каждую ночь будет? В очередной раз расправляю ладонь, чтобы услышать ветер, и вздрагиваю. Резко поднимаю голову. В мою сторону движется полчище огромных крыс, и это пострашнее охотника.

Без обид, хаас, но каждый сам за себя.

Я тянусь к растертому запястью, с трудом сдерживаясь, чтобы не зашипеть, и расцарапываю подсохшие ссадины. Размазываю выступившую кровь по подушечкам и кладу мизинец одной руки на указательный другой, безымянный на средний, средний на безымянный и указательный на мизинец. Приходится наклониться вперед и основательно вывернуться в плечах. Хорошо хоть дерево молодое, довольно тонкое.

Воздух медленно начинает двигаться по кругу.

Давай, ветер, поднимай спящий кромул.

Это не вихрь, для вихря слишком мала жертва, но достаточно, чтобы семена разлетелись и отпугнули крыс. Главное не вдохнуть. Я не могу разъединить пальцы, не могу понять, повернуло ли полчище в другую сторону. Нос начинает раздражать пыль, и каждый вдох может принести отраву. Ветер шумит, шевелит траву, кусты и низкие деревья, а я напряженно жду разрывающего уши крысиного писка.

Меня хватают за голову грубые горячие пальцы. Дергаюсь от неожиданности, но я все еще привязана к дереву, деваться некуда. Охотник стягивает мою повязку вниз, на нос. И тут же прикладывает ладонь к моим глазам. Все равно я ничего не успеваю увидеть, отвыкла смотреть, да и ночь.

— Молчи.

— Слушай! — велю в ответ. Теперь я не боюсь отравы, ткань не пропустит воздушных семян. Отнюдь не мелкие грызуны с визгом приближаются, быстрые и кровожадные, истребляющие всех, кто встретится на пути. Обогнать их не может даже лошадь. Если семена не сработают, единственный шанс спастись — забраться на большое дерево, а мои руки связаны.