‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потому что теперь придворные не довольствовались неподтверждёнными слухами, но видели всё своими глазами.

Снопы как будто стали больше, с каждым разом вспыхивая всё дальше и дальше от меня, расходясь всё более и более широкими кругами. Царапина саднила нестерпимо, руку сводило до ломоты в костях и на кончиках окровавленных пальцев загорелись белые огоньки. Народ ахнул-охнул и таки сподобился отхлынуть в стороны. Я выудила из сумочки салфетку, приложила к царапине, попыталась хоть как-то повлиять на нечаянные спецэффекты.

Не получилось.

Я ничего не чувствовала, кроме боли да ломоты в руке. Искры и огоньки словно существовали отдельно от меня, не реагируя на тщетные призывы.

– Колдунья! Нечестивая колдунья! – завела старую песенку Кили и попятилась за остальными, нырнула в толпу.

Я шагнула было за ней и искры полыхнули ярче, рванули вперёд меня змеистыми белыми молниями.

Музыка стихла и началась паника.

Люди наконец сообразили, что стоять рядом с нечестивой колдуньей категорически не рекомендуется, и засуетились, прыснули кто куда. Кому повезло оказаться на другой половине зала, по-прежнему не понимали, что конкретно происходит, кто был ближе, те беспардонно, бестолково метались, торопясь убраться с моего пути. Я же шла нетвёрдым кривым шагом, шатаясь, будто в день первого своего пробуждения в этом мире, плохо соображая, что и зачем творится, куда я иду и что меня ждёт в неведомой точке окончания бессодержательного движения. Из-за мельтешащих перед глазами искр, вспышек молний и мигающих по бокам огнёвок видно плохо, сплошные пляшущие разноцветные пятна. Люди галдели и шумели, кто-то кричал, кто-то, похоже, взывал к богам. Гремели и звенели кубки, полетевшие на пол вместе с упущенным слугой подносом, растекалось лужицей вино, алое, как кровь, сочащаяся сквозь мои стиснутые пальцы. Рука болела, и голова, не иначе как не выдержав этой какофонии, решила составить ей компанию. Трещала знатно, словно трансформаторная будка, к прочим радостям жизни добавились тошнота и расползающаяся по телу слабость. На краю поля зрения, за очерченными серебром границами мелькали фигуры, рискнувшие приблизиться, кажется, выкрикивали что-то, не долетавшее до моего слуха. Где-то громыхнуло раскатисто, точно во время грозы, воздух, тяжёлый, душный, пропитался запахом крови. А потом я вдруг с необычной чёткостью увидела её.

Кили, спешно вытаскивающую из-за колонны замотанный в тряпку продолговатый предмет.