Колибри было страшно. Было понятно, что женщина говорит правду. Похоже, она и сама обладала таким вот интердиктивным воздействием. Все её слова обретали ощутимую плотность и страшную образность, подавляющую душу Колибри. Она будто держала её за ноги головой вниз над чёрным зевом колодца, вызвав упадок сил и долго не оставляющий страх. На дне этого колодца сидела смерть и щерилась навстречу. Страшный мир окутывал страшную женщину как незримым покрывалом, из-под мглы которого напоследок улыбнулось Колибри её красивое равнодушное лицо. Она сунула ей и деньги, остановив машину у дома родителей глубокой ночью, погладив напоследок её по щеке.

— До чего нежна твоя кожа, счастливица. Захочешь жить, устроишься. Не ты первая такая. Никто ничего не узнает о тебе, если твои родители не окончательные уроды и любят тебя. Объясни им, как сумеешь.

Всё остальное происходило как в бредовом сне. Когда потемневший от гнева влюблённый рабовладелец прибыл следом ровно через сутки, родители не сообразили даже спрятать её подальше, хотя бы на время, он забрал её назад, запугав их всех позором и разглашением её последнего местопребывания, о чём незамедлительно узнают в Департаменте нравственности.

— А так, — сказал он родителям, — я беру её в законные жены и уже заплатил жрецу аванс за будущий обряд. Так что не дёргайтесь и живите спокойно себе до вызова, когда вас пригласят в Храм Надмирного Света для торжественного праздника, — и глаза его при этом зловеще и непонятно полыхнули далеко не радостью счастливого жениха. Мать девушки, кое-что понимавшая всё же в людях, вздрогнула своим сердцем в предчувствии надвигающегося кошмара, но робкая и запуганная вжалась в свой угол, согласно кивая головой. Отец подчинился страху матери, а старший брат работал в ночную смену на местном производстве. Но смог бы он встать поперёк вооруженному бандиту, за спиной которого маячили два явных уголовника — охранника. Этого уже нельзя было и проверить.

Колибри покорно залезла в неприметную машину, двое верзил успели укатить вперёд на своём транспортном средстве. Отъехав за пределы городка в лесной массив, любовник долго трепал её в машине, разъяв её ноги, словно собирался разорвать до смерти, повторив тот самый ужас, какому подверг её впервые. Она терпела, тупо воспринимая происходящее за продолжение мутного сна. Каждый очередной его мстительный рывок погружал её всё глубже в тот чёрный колодец, крышку которого открыла зловещая женщина в бесчисленных цепочках. Ей чудилось, что эти худые руки в браслетах из чёрной бездны залезли внутрь, ухватились за нежные сотрясаемые внутренности, норовя убить. Внешняя чернота леса сливалась с чернотой внутри. Любовь, если и была она возможна в любом своём качестве, не в подлинном и прекрасном, так в чувственном и заземлённом, стала окончательной невозможностью к тяжкому «ящеру», как назвала его когда-то Уничка.