Какие акробатические прыжки совершает порой жизнь! Скажи мне кто в то время, когда радостная и глупая, я танцевала перед восхищенными поклонниками моего самобытного танца, что я буду сидеть в этом сыром старом логове продажного секса, я бы поверила? В то, что жалкая каморка и та будет за счастье уже тем, что повыше этажом! А я сама изобретала свои номера ещё в те времена, когда мы путешествовали по континенту, я даже умела ходить по узким перилам моста над глубочайшей рекой. Почему я не свалилась ни разу ни с одного из мостов и не утонула! Насколько это было бы лучше! — Она раскраснелась, пылая гневными глазами как угольями. — Я не умею плакать, и от этого мне не бывает облегчения, как прочим женщинам, вот что! — Она удалилась и вернулась с подносом, заставленным вкусными деликатесами. Лицо остыло и выражало привычное довольство всем тем, что её окружало.

— Совершила ледяное омовение. Мне помогает от внезапно возникающих приступов душевной муки. Вся еда куплена только для тебя. Но ты не против, что я к тебе присоединяюсь? Толстое мое тело стало требовать много еды. Это ловушка. Чем больше ешь, больше толстеешь, больше толстеешь — больше требуется еды. Но я-то знаю, отчего я поползла. От переживаний. Да, да. Кто-то худеет чрезмерно, а другой, напротив, начинает расползаться. И всё от горькой нерадостной жизни. Эта комната, где ты сейчас, у нас детская. Здесь девушки из тех, кто рожают, выкармливают детей, живут с ними, пока их не заберёт Департамент нравственности для добропорядочных семей. Я сама недавно кормила тут своего малыша. Он настолько хорошо кушал, такой крепыш, так мило кряхтел после еды, потягивался и пукал! — и она радостно смеялась, будто и забыла, что ребёнка уже нет рядом. — Он весь в своего папу. Молока было так много, и из-за опасения, что оно загрубеет в груди, хозяин сам отсасывал моё молоко.

Видя изумление молоденькой пленницы, она объяснила, что хозяин и есть отец ребёнка.

— Он хотел взять его в свою усадьбу, в семью. Но его жена — мерзавка! Та самая, что и понятия не имела, что были времена, когда я могла свернуть шею её судьбе. А она не удостоилась бы и взгляда тех мужчин, кто целовали мне тогда мои холёные душистые ножки. Когда она узнала о рождении мальчика, она потребовала у мужа привезти её сюда. Она сказала, осмотрев меня и ребёнка, что не нуждается в помеси рыжего ящера и низкосортной толстой лепешки. У моего мальчика просматривался гребень на голове через его красные волосёнки, как и у отца. Она стояла, еле дыша, потому что утянула свою талию кожаным корсетом до состояния спицы, щёки пылали от ревности, а пухлый рот она сжимала, воображая, что он походит на свежий бутон цветка. Ей было так важно явить всем тут свою неотразимость. Но где была её неотразимость, когда её муж постоянно и с усердием впихивал своё семейное достояние в меня? Она была похожа на застывшую куклу из витрины, из тех, которые никто и никогда не покупает ввиду их бестолковости и несусветной цены. Но это она воображала, что цена её непомерна высока. Какая может быть ценность в отлитой пустой болванке с раскрашенным и плоским личиком? Я расцарапала ей это личико! Если бы она любила хозяина, он бы не сопел и не храпел на моей груди как на подушке, мешая мне толком выспаться. Тем не менее, этой дряни на тонких ногах повезло, и у неё есть муж. Я даже такого себе не нашла. Только зря таскалась по ночным заведениям и тратила себя в надежде найти, кого побогаче.