Остановившись, я упёрла руки в бока и посмотрела вниз на парк напротив улицы. Деревья казались просто тёмными силуэтами на фоне более светлых теней, хотя парк был освещён.

Зейн коснулся моей руки, и когда я посмотрела на него, то увидела, что он принял человеческий облик.

— А что это значит на самом деле? Ты ослепнешь?

Я снова пожала плечом.

— Не знаю. Возможно? Тот факт, что я не совсем человек, всё портит, а болезнь требует уровня генетического картирования, чтобы увидеть, каким может быть прогноз… полагаю, ты знаешь, почему эта процедура никогда не будет пройдена. Но болезнь не предсказуема даже у людей. Некоторые в моём возрасте совершенно слепы. У других симптомы не развиваются, пока им не переваливает за тридцать. Может быть, моя потеря зрения замедлится из-за ангельской крови во мне, или может полностью прекратиться, но она становится всё хуже, поэтому я сомневаюсь, что моя ангельская сторона так уж хорошо способствует моему здоровью. Я просто не знаю. Никто не может ответить на этот вопрос. Никто не может даже ответить на этот вопрос для многих людей с этой болезнью.

Зейн молча слушал, поэтому я продолжила:

— Когда моя мама заметила, что я начала врезаться в предметы чаще и у меня возникли проблемы с ориентацией в пространстве, когда на улице было очень светло, они с Тьерри отвели меня к окулисту, и доктору хватило одного взгляда на мои глаза для выписки направления к специалисту. Ну, а потом последовало много очень раздражающих тестов, болезнь была подтверждена. Мягко говоря, это был шок, — я рассмеялась. — Я хочу сказать, да ладно. Я же Истиннорождённая. Сражаться, имея такие огромные пробелы в моём зрении, не совсем легко. И как же это произошло? Но это то… что есть.

— Я заметил кое-что, например, как ты вздрагиваешь, и твои шаги кажутся неуверенными ночью, но я никогда бы не догадался, — сказал он. — Никогда.

— Да, как и остальные. А знаешь, ведь многие люди думают только слепых и зрячих, и у них нет понимания или концепции всего, что находится посередине. Я не скрываю, что у меня есть эта болезнь, — я посмотрела на него. — Я только что научилась компенсировать это, да так, что иногда даже забываю… но потом я натыкаюсь на дверь или стену, и тогда я быстро вспоминаю.

— И звёзды?

Слабая улыбка тронула мои губы, когда я вспомнила, о чём однажды спросил меня окулист из Моргантауна.

— На последнем приёме, около года назад, мой глазной врач спросил, могу ли я всё ещё видеть звёзды ночью. Это было странно, когда он спросил, потому что я должна была подумать об этом, и я поняла, что не могу ответить на вопрос, — призналась я. — Я не смотрела на звёзды целую вечность, и это так поразило меня, понимаешь? Что однажды я посмотрю вверх и не увижу звёзды, и всё будет кончено. Я никогда не смогу снова увидеть что-то такое… красивое и простое. До этого момента я считала это само собой разумеющимся. И поэтому каждую ночь я смотрю на небо, чтобы понять, могу ли я видеть звёзды.