— Арахис не был настоящим?

— Арахис настоящий, — поправил он. — Он, ну, в общем, плод моего воображения. Проявление или проекция меня, когда я был… моложе, гораздо более раздражающим ангелом, склонным ко всяким вещам.

— Например, прокрасться в ванную, когда Зейн принимал душ? — я завизжала, как настоящий птеродактиль.

— Когда ты так говоришь, это звучит извращённо.

— Потому что это извращение.

О, боже, зачем мне вообще объяснять это кому-то, не говоря уже об архангеле?

— Мне было любопытно узнать о человеке, который, как я знал, будет владеть сердцем моей дочери. Не то чтобы я смотрел туда, куда не следовало, — он пожал плечами. — Кроме того, в этом мире нет ничего, чего бы мы не видели миллион раз раньше.

— Почему-то от этого становится только хуже, — пробормотала я.

Одна сторона его губ скривилась.

— Это так по-человечески с вашей стороны намекать, что буквально за всём стоит сексуальная мотивация. Новость, Тринни, — сказал он, и каждый мускул в моём теле сжался. Он так походил на Арахиса. — Это не так.

— Думаю, мне нужно присесть.

— Присядь.

Я этого не сделала.

— Ты смотрел, как я сплю! То, как ты говоришь? То, что вылетает у тебя изо рта, ужасно!

— Как я уже сказал, Арахис-плод моей юности, — объяснил он. — Я был довольно несносен, когда был молодым ангелом. Спроси Люцифера. Он может это подтвердить.

— Но все эти вещи 80-х годов…

— 80-е годы всегда забавляли меня. Музыка. Волосы… — он сделал паузу. — Трико. Очень интересное десятилетие, которое доказало, что вы не видели всего этого, когда думаете, что видели.

О, боже.

Арахис был моим отцом.

Мой отец был Арахисом.