И почему я в замызганном трактире, а не в больничной палате?

В наступившей тишине раздается хриплый голос бородатого. Того, что тянулся ко мне в кровати.

- Что смотрите, будто я злыдень какой! Спятила девка, ясен пень! Совсем плоха стала. Я ее кормлю-пою, а она меня, своего благодетеля, тока позорит. По доброте душевной пригрел племяшку после смерти сестры. Теперь расплачиваюсь за свою доброту. Что мне с малахольной прикажете делать?

- Славно ты ее кормишь! - басит другой мужик. - Одни мощи остались.

- И то верно, - подтверждает другой. - Девка пашет на тебя, как раба. С утра до ночи на ногах. Неудивительно, что грохнулась в обморок посреди дня.

И снова звучит вкрадчивый голос того козла, что меня мучил:

- Вижу, вы люди добрые. Жалеете сиротинушку. Тады возьмите ее себе! Тока сначала возместите мне затраты. Всего двадцать золотых — и она вся ваша!

Что?!

От неожиданности забываю дышать.

Меня… Пытаются продать?!

Один предлагает, а другие… Молча раздумывают?

Вы не охренели часом, господа работорговцы?

Хотя сил не осталось ни грамма, поднимаюсь с пола и, цепляясь за засаленную дверную раму, встаю в полный рост.

При этом краем сознания отмечаю, что запястья у меня — кожа да кости, как у человека в последней стадии пищевого расстройства. На глаза наворачиваются злые слезы…

Смотрю в упор на бородатого мужика, что назвался моим дядькой. Мордастый, щекастый. Нос, характерный для алкоголика. Пузо отъел, как на сносях. Глазки поросячьи, так и бегают по сторонам — он не может выдержать мой пристальный взгляд, переминается с ноги на ногу, как утка.

- Я не позволю собой торговать, - говорю глухо, снова не узнавая свой голос. - Я свободный человек и уйду отсюда, когда пожелаю.

Придерживаясь за стену, делаю шаг в сторону выхода. При этом глаз не свожу с бородатой гадюки. Нутром чую: к такому опасно поворачиваться спиной. Надеюсь лишь, что он не посмеет цапнуть меня при свидетелях.

- Видите? - тот заискивающе оглядывает остальных, с непонятным выражением взирающих на меня. - Хотел по-хорошему, но с упрямой кобылой по-хорошему никак. Она тока розги понимает...

Он шепчет непонятные фразы, и все тело снова пронзает резкая боль. На сей раз эффекта неожиданности нет. Но, когда все мышцы тела скрючивает болевая судорога, устоять на ногах не получается.

Голова с глухим стуком приземляется на каменный пол. Свет меркнет в глазах, а темнота милосердно подхватывает истерзанное сознание и уносит в свою зыбучую колыбель.