Смотрю на бывшего тестя, что сидит с понуро опущенной головой. Сюда он попал, разумеется не за делишки с генералом, его приволокли по моему приказу за махинации с госбюджетом…

Запоздалый приговор, который не терпит отлагательств.

С ним я поступлю как губернатор округа — он понесет наказание за мошенничество.

Это по официальной версии.

А по моей, настоящей — за мою Настю.

Я делаю ему одолжение, оставляю в живых, будучи губернатором Добронравовым.

Выхожу из здания полиции, скидываю я себя пиджак и сажусь в машину.

Капли дождя стекают по лобовому стеклу, в воздухе отчетливо чувствуется запах земли и озона.

Трогаюсь в путь.

Наконец-то пришло время встретиться с теми, кто узнает меня в образе Зверя.

И наконец-то поплатится за все свои грехи.

Глава 40

Глава 40

Александр

— Штанишки уже мокрые? — смеюсь в голос, размахивая ножом-бабочкой у них перед рожами.

Провоцирую.

На самом деле, оба уже давно напрудили — об этом свидетельствует лужа мочи у них под ногами.

Мерзость.

Костяшки пальцев немного побаливают, кажется, я стер в порошок верхний ряд их зубов.

Только вот чей, уже не разберу…

Оба, урода, выглядят так себе.

— Что, сука, — цежу, ударяя по столу, — Думал, я тебя не найду? Думал, должок с тебя не потребую?

— Надещ, надещ, — кряхтит генерал, едва перебирая губами.

А, значит старшему, все-таки, пересчитал зубы.

— Сынок, умоляю, — шепелявит, харкая кровью, — Прости. Убей меня, только сына не трогай…

— Мне похуй на твоего выродка, — выпаливаю с безразличием.

Родион почти потерял сознание.

Слабак.

Когда-то старый генерал посадил меня, молодого пацана, на колени и чиркнул перед моим лицом вот такой же острой бабочкой…

Оставил шрам на щеке, чтобы каждое утро, глядя в зеркало, я вспоминал…

Как он перерезал моей беременной жене горло и бросил бедняжку в пропасть…

— Помнишь, ты мне тоже так сказал? — смотрю ему прямо в глаза, которые едва заметны из-за распухших век, — Что тебе похуй. Так вот и мне теперь похуй.

Бросаю презрительный плевок ему прямо в лицо.

Месть, она всегда такая.

— Что, на жалость давишь, собака? Забыл, кто перед тобой? — наступаю ему на колено, вырывая из его груди вопль, — Помнишь, я тебе обещал, что ты кровью харкать будешь?

Он опускает голову.

— А знаешь, Толь, — впервые обращаюсь к нему по имени, — А мы с Викой ведь из обычной семьи были. Мы же с ней в медицинском учились, помнишь?

Падла молчит, внимательно внемлет каждому моему слову.

А я не знаю почему несу эту чушь, будто словесную плотину прорвало.

Мне казалось, что я обо всем забыл.

Видимо, только казалось.

— Она людей спасать мечтала, — хмыкаю, — Может быть, жену бы твою покойную даже вылечила, понимаешь, Толь? Мечты у девочки были, чистые. Ну, и как мне после этого тебя простить, а?

— Александр Владимирович!

Глава службы безопасности стоит наготове, чтобы исполнить мой приказ.

— Сами или мы? — интересуется мужчина.

Только вот, глядя на разбитые, опухшие от моих кулаков физиономии двух ублюдков — отца и сына, мне не хочется убивать.

Это будет для них слишком просто.

А все дело в том, что мои люди нарыли на них такое, после чего смерть им покажется роскошью.

Я знаю, что грозит им по этой статье.

А засажу я их по одному щелчку пальцев.

Детское, запрещенное видео. Генерал и его дружки, старые пердуны записывали все свои непотребства на камеру, принуждая детей…

Ударяю его по лицу.

— Ублюдок! Ты и Настю…

— Клянусь нет! Мой сын оступился, он ее так любил. Я бы не поступил с ней так. Настя же и мне как дочь…

— Заткнись!

Снова по щеке. Просто, чтобы унизить.

Говорят, что пощечина — самое сильное оскорбление, которое можно нанести человеку.

— Мы все сами сделаем, — кивает служитель закона.

Проходит целая вечность, прежде чем я покидаю участок.

Пялюсь на дорогу, и не могу поверить, что все закончилось.

Меня не хило так, потряхивает. Аж дыхание сводит.

Конец.

Это реально конец.

А через несколько дней, до слушания в зале суда, я еще узнаю, что эти двое умерли как последние гниды, поперхнувшись кровавой пеной в своих камерах…

По официальной версии — от эпилепсии.

Которой никто из них прежде не страдал…

* * *

вечер того же дня

— Ты здесь…

Настя, только что проснувшись, осторожно хватает меня за руку.

Такая нежная и милая.

Поверить не могу, что при виде нее у меня что-то там в груди екает.

Давно такого не было, думал все, разучился.

Не способен больше.

Накрыло по полной программе, как великовозрастного, дурака последнего.

— Боже мой, родной, — Настя подскакивает на кровати.

Смотрит на меня так, будто тоже не может поверить, что я здесь.

Я рядом.

— Ты вернулся! — она хватает своими теплыми ладонями мое, заросшее бородой, лицо.

Пристально рассматривает, в ее голубых глазах-озерах застывают слезы.

— Тебя били? — спрашиваю ровно.

Она опускает голову и качает головой в знак отрицания.

Лгать не умеет, ангел мой.

— Бля, — выпускаю воздух из легких, притягивая малышку к себе, — Обещаю, девочка моя, такого никогда с тобой больше не случится. Никто и пальцем тебя не тронет, я уничтожу любого…

Девочка затыкает меня одним нежным жестом ладошкой, и я…

Я просто таю.

Кайф, чистейший.

Подсадила она меня на эти эмоции, как наркомана на дозу.

— Я за тебя убью любого, — произношу машинально.

— Не надо, — она прикладывает палец к моим губам, — Главное, что ты вернулся. Ты рядом. Ты жив, здоров и ты со мной.

А потом улыбается, смущенно отводит глаза, по щеке ползет слеза…

— Пусть с ними разбирается полиция, — шепчет она.

— Настя…

— Не говори ничего, — перебивает, — Я очень устала, правда. И… — теряется, — Мне столько всего надо тебе рассказать. Я… Саш, я все знаю про папу. Что он прокурором был, что из-за него…

Поднимаю ее голову за подбородок, тяну смущенную девушку на себя.

Да пошло оно все.

Генерал, кровная месть и прочее. Все получили по заслугам.