Подарки какие-то требует!
Будь я в другом амплуа, сочла бы за флирт. А так не знаю даже, как понимать.
Он с усмешкой распахивает передо мной гардеробную.
— Во что переодеться хочешь показывай.
Ах, вот оно что...
Как любила вздыхать моя бабушка: какое горе оказаться в компании шикарного мужчины! Но честь при этом сохранить!
Но хватит о грустном, одежда действительно липнет, как сладкая вата к губам.
Фу, Господи. Жалкое зрелище!
Я сильно стесняюсь и себя, и самого своего смущения, поэтому стараюсь выглядеть уверенно и бойко.
— У тебя есть какие-нибудь платья? Юбка? Лосины на худой конец? — Иду вдоль рядов пиджаков и рубашек. — В одежде с твоего плеча я утону, запутаюсь и точно поломаю ноги!
— У меня есть халат. Рукава закатаем, пояс затянем и можно спокойно ждать, когда высохнут вещи. Кстати, любишь брют? Мы можем скрасить ожидание в приятной обстановке, — понижает голос Иван, задевая дыханием моё горящее ухо. Вроде бы невинно, но смысл поползновений ясен.
И не будь на мне, помимо остального безобразия, хотя бы липкого компота, я бы восприняла его слова иначе. А так есть веский повод усомниться в его адекватности.
— Что за намёки? Я здесь на работе, в конце концов! Да, тоже по вызову. Но не эскорт!
— Чего ты на меня орёшь? Степан услышит.
— Прости. — Бросаю взгляд ему за спину. Дверь едва прикрыта.
— Одежду высушим. А брют предложил просто, чтобы снять стресс.
— Прости. Я нервничаю.
— С одеждой вопрос решили. Ванная у меня изнутри запирается. Чего ты нервничаешь?
— Обещаешь не смеяться?
— Как видишь, я серьёзен.
— Звучит как бред, но… — собираюсь с духом. — Мне просто кажется, что ты со мной флиртуешь!
— Тебе не кажется. — Серьёзно смотрит мне в глаза Иван.
— Так всё… Ты на слепого не похож ни капли! — Отпихиваю его, но он меня сразу же за руки ловит и прижимает ладонями к своей широкой груди.
— Да, я на зрение не жалуюсь. — Приближает он ко мне сердитое лицо. — И? Дальше что?
— Что?! Да я же на чёрта похожа!
— Скорее на его мать, — вставляет Иван с невозмутимой дотошностью.
— И что ты думаешь… Я смою грим, стяну парик и стану юной Марго Робби?!
— Ну, она так-то тоже дама на любителя. Мой близкий друг её сравнил недавно с сыном маминой подруги, которым непременно тычут в нос. Придраться вроде не к чему, а всё равно воротит. Кстати, знаешь, что объединяло всех его женщин?
Что? К чему это?
— Да что угодно: ноги, губы, может, цвет волос... — всё же отвечаю.
— Угу… — Кивает Иван равнодушно, а потом вдруг как рявкнет: — А хрен там! Ни-че-го.
— Как минимум они все женщины. — Упрямо развожу руками.
— Вот, собственно, и всё. Они все были разными! Худыми, полноватыми, пацанками и леди. А важно то, что здесь! — Хватает он в пригоршню воздух перед моим лицом. — Что чувствуешь, когда вдыхаешь рядом с ней. Что с тобой вытворяет её голос... Смотри! — Порывисто закатывает до локтя рукав. — У меня мурашки. Это от тебя. И я сейчас скажу тебе как на духу, как есть: за тридцать с лишним лет со мной такое было от силы пару раз!
Наш спор зашёл в тупик. Он не про мужиков.
— Звучит красиво. Правда. — Показываю «класс».
А больше сказать нечего. Я ему не верю.
Одно дело ляпнуть нечто подобное, чтобы закрыть завистницам рот. И совершенно другое утверждать на полном серьёзе.
Первое — уловка. Второе — издёвка. А третьего, вроде как, не дано.
— Ну, что на этот раз я сказал не так? — психует Иван.
— Мужчины любят глазами. И пока я не смою грим, твои слова не стоят ровным счётом ничего, — шепчу я прямо в широкую грудь, когда раскалённое тело вжимает меня в стену.
Хана его белоснежной рубашке, похоже...
Всё обозримое пространство теперь закрывают плечи Ивана и шея, а ещё подбородок, сжатые в строгую линию губы…
Всё. Нить разговора безвозвратно потеряна. Даже жаль, что на мне сейчас накладной нос с бородавкой.
А он смотрит в упор. Прямо всматривается!
Ну и пусть. Пусть! Вдруг одумается?
Ага. Размечталась.
Иван сжимает мою талию руками.
— Ничего не стоят, говоришь?
В голове мутится от его взбешённого тона.
Я так растеряна, что не сопротивляюсь, когда он хватает меня за затылок и жадно впивается в мои губы.
А ведь Иван не соврал. На коже под мужскими пальцами всполохи вот-вот готового разгореться пожара. И нет с его стороны даже тени брезгливости. Желание ощущаю, неуёмное, искреннее. Оно перекидывается с него на меня, как пламя от дуновения ветра. И я сама уже ищу второпях его губы.
— Пап, а где швабра? — доносится из гостиной, заставляя нас одновременно охнуть и резко отстраниться. — Я клубнику собрал. Но пол ещё липнет, надо помыть.
— Иди. — Уже мягче отталкиваю от себя Ивана. — Помоги ребёнку. А я уже не маленькая, сама справлюсь.
— Так бы и съел тебя, — шепчет он сбито, обжигая мне сердце дурной совершенно улыбкой.
Он прав, внешность — это про созерцание. А притяжение живёт внутри. Непредсказуемая совершенно штука.
Есть люди, глядя на которых глаз горит. А есть такие, с кем ты сам сгораешь.
Глава 7
Глава 7
— Всё, пап, она купается! — почему-то шёпотом говорит Степан, прислушиваясь к звукам льющейся воды. — Теперь рассказывай. Что вы там так долго делали?
Обсуждать это с пятилетним ребёнком?
Не рано ли?
— Ничего. Абсолютно ничего. Я достал халат и полотенца. Отдал. Она глянула, сказала — подойдёт. Спасибо. И всё.
— Что всё?
— Всё, — отсекаю твёрдо. — Мы вышли. И я пошёл за шваброй, а она в душ.
— Это самый скучный рассказ о Бабе-яге! — разочарованно вздыхает сынок. — Н-да, папа. С тобой каши не сваришь...
— Иди в кровать, уже поздно, — улыбаюсь, ероша льняные волосики на макушке своего любимого чада.
Но он отстраняется, насупив светлые бровки.
— И что, ты позволишь ей так просто уйти? — бурчит недовольно. — Куда она на ночь глядя? На улице метель и холодрыга. Она к метле примёрзнет!
— Одежда высохнет, и я сам её отвезу. — Притягиваю его ближе. Непривычно видеть Степана таким серьёзным и заботливым. И даже гостеприимным, если на то пошло. — Понимаешь, неприлично предлагать женщине… э… остаться на ночь! Она может плохо обо мне подумать.
— Я понимаю. Сначала надо долго ходить на свидания. Это знают даже в младшей группе садика. Но ты не бойся. Мы что-нибудь придумаем.
Я и не боялся. Ровно до этих его слов!
— Только, пожалуйста, не нужно самодеятельности! — С самым серьёзным видом смотрю ему в глаза. А то знаю я его… Учудит что-нибудь, как пить дать! — Мы взрослые люди, всё будет тип-топ.
— Ну, не знаю… — косится он на меня с сомнением.
— Мне кажется, мы ей тоже понравились.
Степан с выразительным вздохом достаёт из кармана трофей — «выбитый» клык.
— Я бы не стал рисковать.
Он хватает свою новую книгу и сбегает с ней к камину до того, как я успеваю что-нибудь ответить.
Озадаченно приглядываю за сыном ещё какое-то время. Степан сосредоточенно листает сказки, не замечая ничего вокруг. Кажется, я развёл панику на ровном месте.
А чему удивляться? В моей ванной моется голая женщина!
Когда подобное было в последний раз? Вот именно…
Пол уже сверкает от чистоты, на мне чистый свитер, а я всё никак не усядусь от нетерпения. Я совру, если скажу, что мне совсем безразлична внешность Ягодки.
На уровне ощущений она — просто космос! Эмоции от неё сшибают голову напрочь. Я очарован её голосом, опьянён тем, как она пахнет, сведён с ума реакциями тела. Дальше — слепая зона. И мне не терпится восполнить пробел. Хочу присвоить наконец-то своей ведьме облик.
У меня нет каких-то чётких ожиданий, только любопытство.
Не видать мне покоя, пока не узнаю, что скрывается за белыми линзами.
Может, там синева вечернего неба? Или сочная зелень весенней травы? Или карие своды осеннего леса?
Без таких мелочей её образ не завершённый.
Слышно, как перестала литься вода. Уже скоро…
Счёт на минуты. От предвкушения жар приливает к лицу. Навороченная швабра с распылителем с громким стуком отлетает в угол.
В горле резко пересыхает. Иду на кухню, чтобы налить себе стакан воды.
И понимаю ведь, что объективных причин для волнения нет. Она всё равно мне не в глаз запала, а в сердце. Однако когда меня осторожно трогают за плечо, пол как будто бы, качнувшись, уходит из-под ног.
— Волнуешься? — дразнит меня Ягодка.
— Уже нет, — с удивлением отмечаю, что меня так же резко отпустило. В груди искрит от её близости.
— Ну тогда обернись... — играет улыбка в её шёпоте.
Плавный поворот тела и мы уже стоим лицом к лицу.
Первая мысль — она моложе, чем рисовало воображение. Лет двадцать пять — двадцать восемь. Светловолосая и бледная. По распаренной коже к вискам краснеет полоска, оставленная резинкой от накладного носа, и Ягодка стыдливо трёт её, стараясь спрятаться в волосах.
Я мягко отстраняю её руки в сторону.
Жадно изучаю натёртые моей щетиной губы, едва заметные веснушки, поднимаю взгляд выше.