Разве не те же самые слова сказал ей отец, когда родовая боль стала слишком сильной, нестерпимой? Она не думала, что сможет перенести ее. А утром отец держал ее за руку, когда родилась девочка. Он перерезал пуповину и взял внучку на руки. В его глазах она увидела нечто похожее на любовь. Но он все же отвез обеих в больницу и отдал ее дочку в чужие руки. Она возненавидела его за это. Но и любила за заботу о ней. Отец признавался, что гордится ею, ее силой и выдержкой. Впервые за долгое время Кэролайн чувствовала себя достойной отцовской любви.

Кэролайн не знала, как они преодолели последний отрезок гонки. Она очень ослабла и страдала. Кейт горевала о Джереми. Эшли была глубоко травмирована всем случившимся. Но каким-то образом их вытащил из состояния депрессии именно отец. Он не позволил им сойти с дистанции, хотя вызывал столько смешанных чувств в сердцах дочерей.

У Дункана перехватило дыхание, он заворочался, потом перевернулся на спину. Он проснулся и открыл глаза.

– Где? Где я? – спросил он низким хриплым голосом.

– Ты у Кейт, в ее доме. – Кэролайн подтащила кресло поближе к кровати. – Я здесь, если тебе что-нибудь понадобится.

– Где Кейт?

Кэролайн должна была догадаться, что именно этот вопрос станет первым.

– Кейт спит с Тайлером у него в отеле, я полагаю. Еще есть вопросы? – Она подумала, что могла бы ответить помягче, но какая разница? Они уже и так наговорили друг другу слишком много всего.

Дункан устало вздохнул.

– Она сердится на меня, да?

– За то, что ты почти убил ее вторую любовь? Да, я бы сказала, что она сердится. Кстати, нас с Эшли тоже не слишком радует происшедшее. Но это тебя не волнует.

Дункан повернул голову, пристально посмотрел на нее и долго молчал. Тишина, казалось, вызывала физическую боль. Ей захотелось утонуть в словах, принести извинения за все, что она сделала не так, и тогда отец не станет сердиться. Но Кэролайн усилием воли не позволила себе произнести ни слова, она не хотела сдаваться. Дункан заговорил первым:

– Я не собирался никого обижать.

– Ты никогда не собираешься, но почему-то людям всегда больно.

– Тебе больше всех.

– Да, – согласилась она. – Было хуже всего, когда ты забрал мою девочку и отдал ее доктору. Ты разорвал мое сердце в те два дня. Я никогда больше не чувствовала себя целой.

– Самое трудное, что я когда-либо сделал в жизни, – признал Дункан. – Я должен был позволить тебе оставить ее. Нора, должно быть, перевернулась в гробу, когда увидела, как я отдаю в чужие руки нашу внучку. – Он сокрушенно покачал головой. – Но я едва удерживал нас на плаву. И вряд ли мы могли бы управиться с ребенком. Ты сама была совсем ребенком.