Я пишу, чтобы предупредить Вас. Ко мне пришел человек, представившийся служащим при Тайном совете, и стал спрашивать, когда я проповедовала Вам и принимаете ли Вы таинство хлебопреломления. Я никому ничего не скажу, не назову никаких имен. И никогда не назову Вашего имени.

А.

Я встаю из-за стола и подхожу к камину, который светом разгонял понемногу сгущавшиеся в комнате полуденные тени. Протянув к огню руки, будто для того, чтобы согреть их, я бросаю записку прямо на горящие поленья, и она превращается в пепел, едва их коснувшись. Меня знобит, и мне не унять дрожи в руках. Я не понимаю, что происходит. С одной стороны, родная дочь короля обещана лютеранину, с другой – традиционалисты явно набирают силы. Сеймуры удалены от двора, Томас Кранмер не выходит из дома, и, кроме меня, больше некому говорить королю о необходимости реформ. Мне страшно и одиноко, и я не понимаю, что означают все эти противоречивые знаки. Я не понимаю короля.

– У вас заболела рука от пера? – спрашивает Нэн. – Мы бы могли записывать ваши мысли под диктовку, если вам нужен помощник.

– Нет, нет, – говорю я. – У меня все в порядке, все хорошо.

* * *

Нэн вместе с фрейлинами уже ожидает меня, чтобы выходить в общие залы, и, когда я выхожу к ним из своей спальни в новом темно-красном платье, она подходит ко мне, делая вид, что поправляет на мне рубиновое колье, и шепчет:

– Лорд Эдвард Сеймур написал жене, будто в Европе ходят слухи о том, что король собирается расстаться с тобой. Он тебе что-нибудь говорил? Хоть что-то? Он когда-нибудь выражал свое недовольство тобою?

– Всё как обычно, – тихо отвечаю я. – Только вот он жалеет, что у нас нет детей. Нэн, а может…

– Нет, – безапелляционно заявляет она. – Выкидыш или мертворожденный ребенок станет твоим смертным приговором, поверь. Пусть он желает этого ребенка, падай на колени вместе с ним и молись о зачатии, если это будет необходимо, но не вздумай пытаться родить то, что он может истолковать как дьявольский знак.

– А если ребенок родится здоровым? Нэн, я хочу родить ребенка, мне ведь уже тридцать три! Я хочу своих детей.

– Как ты собираешься это сделать? После принцессы Елизаветы у короля не рождалось здоровых детей. К тому же половина двора уверены в том, что она прижита от молодого Марка Смитона. Так что со времени рождения принцессы Марии – то есть уже тридцать лет – у короля не было здоровых детей, отцовство которых можно было бы гарантировать. Он не может зачать здорового ребенка со здоровой женщиной. Последний раз это убило мать.