Во время своего монолога я пристально следила за выражением его лица. Его мимика не отразила ни единой эмоции, как будто лицо его окаменело, он только бледнел на глазах.

Не дождавшись от него ни единой реплики в ответ, я схватила сумочку и вышла, сильно хлопнув дверью. Но за дверью меня ждало еще одно потрясение. По коридору мне навстречу шествовала — вернее, катилась — невысокая полная женщина. Это была Нина Евсеевна Сорока.

Мне показалось, что время повернуло вспять. Да, это была та самая дама, которая попортила мне столько крови, еще когда я работала в Институте экстремальной психологии. Казалось, она не изменилась: те же три шарика, посаженных один на другой, как в грубо слепленном снеговичке, только нос не морковкой, а тоже кругленький, его наполовину скрывала тяжелая оправа очков с огромными круглыми стеклами. Пожалуй, только шарики стали пообъемнее, да стекла в очках теперь тонированные. Когда она подошла ко мне поближе, я увидела, что и выражение лица у нее не изменилось: физиономия у нее была такая же злая, как в моих самых кошмарных воспоминаниях.

Коридор освещался лампами дневного света; часть из них перегорела, и было темно. Поэтому она узнала меня, только подойдя ко мне совсем близко. Остановившись, она долго в меня всматривалась, близоруко щуря глаза, казавшиеся за мощными линзами совсем щелочками, потом, хмыкнув, продолжила свой путь, осторожно меня обойдя как прокаженную — лишь бы не дотронуться. Она так и не произнесла ни слова.

Я снова вернулась в кабинет. Вадим сидел на своем стуле, беспомощно свесив руки. Казалось, кровь полностью отхлынула от его лица, и он был не просто бледен — кожа его приняла нездоровый зеленоватый оттенок, что особенно подчеркивалось розовым цветом рубашки. Видно было, что он не пришел в себя от шока; я бы пожалела его, но сейчас мне было не до того.

— Вадим, что здесь делает Нина Евсеевна Сорока?

Мой деловой, почти суровый тон пробудил его к жизни, и, не успев удивиться, он ответил:

— Она наш куратор.

— Куратор чего?

— Нашего хозрасчетного отделения.

— Какое отношение она имеет к психоанализу?

— Самое прямое. Она профессорская дочь, ее покойный отец дружил с Сурковым, нашим шефом, ей и карты в руки.

— Чем она тут у вас занимается? Насколько я помню, раньше она на всех семинарах критиковала психоанализ как извращенное порождение упаднической буржуазной культуры.

— Она и сейчас примерно так же в нем разбирается, хотя у нее есть какая-то бумажка, вроде бы она стажировалась где-то в Америке. Она курирует, то есть ходит по кабинетам, копается в наших историях болезни, вмешивается в беседы с пациентами. Я ее к себе не пускаю, когда у меня кто-то есть, поэтому она меня не любит, но немного уважает. В общем, она загребает деньги нашими руками, хотя и к ней кое-кто тоже обращается. Обычно ей спихивают маразматиков: им она не повредит.