У самой Сесили было и впрямь ангельское выражение лица, неизменно заставлявшее всякого, кто вздумал бы воспротивиться ее фантазиям, тут же почувствовать себя виноватым и немедленно принять ее сторону. Молодая женщина сохранила, увы, лишь следы былой красоты. Несмотря на худобу, она и сейчас могла бы произвести впечатление красивой, если бы постоянно возвращающаяся печаль не прорезала глубокими преждевременными морщинами ее молочно-белое лицо.

Мать опустилась перед Мери на колени, прямо на холодный пол комнаты, снятой ими в маленькой лондонской харчевне.

— Видишь ли, благодаря такому чудесному секрету мы с тобой сможем совершить великие дела. Ты ведь мне веришь, правда, Мери?

Девочка, не сказав в ответ ни слова, кивнула. Нужно было всегда верить Сесили, что бы та ни говорила, потому что сама Сесили всегда в это верила свято — даже совершая самые крупные из своих ошибок.

Сесили, словно почувствовав в этом молчании сомнение или, хуже того, и впрямь терзавшее ее дочку с некоторых пор недоверие, прижала малышку к себе и усадила с собой рядом на железную кровать, составлявшую вкупе с сундуком и колченогим столиком всю обстановку номера. Даже вместе мать и дочь весили немного, тем не менее тощий соломенный тюфяк сразу же провис, а ветхое стеганое одеяло скомкалось.

— Ты уже взрослая, Мери, — продолжила бедная женщина, сжимая руки дочери, — ты должна понимать. До сих пор я могла предложить тебе лишь такие вот убогие комнаты, а на ужин я кладу на твою тарелку размятую картошку куда чаще, чем мясо, и одеваю тебя только в старые тряпки… Разве о такой жизни для тебя я мечтала? Но что, что я могу поделать?! Я проклята от рождения, даже до рождения, милая моя деточка! Я создана для любви, это верно. Да что с этого толку-то?!

Мери прижалась к матери, подавив досадливый вздох и стараясь полностью насладиться теплом ее тела. Ох, опять сейчас начнутся эти давно надоевшие излияния!

Материнскую историю она выучила наизусть. Была помладше — плакала вместе с матерью над ее несчастьями. А теперь… Сесили права: теперь она взрослая, слишком много видела горя, чтобы все еще раскисать. Ее больше не разжалобишь! Сесили постоянно металась между эйфорией и депрессией. И что? Мери тоже должна метаться? Нетушки, она досыта нахлебалась что одного, что другого, и теперь любая неумеренность ее только раздражает.

Тем не менее девочка молчала, и мысли то возникали, то исчезали в медленном ритме баюкающих ее материнских рук. Сесили рассказывала ей — в точности так же, как своим случайным любовникам, — все ту же повесть о своем отчаянии.