Колдунья, казалось, прочитала его мысли, во всяком случае, во взгляде ее засветилась признательность. Она подошла к Милии, взяла у той из рук Энн-Мери и приложила малышку к материнской груди, уже набухшей от прибывающего молока. Девочка тут же поняла, что от нее требуется, и, причмокивая, начала жадно сосать.

Положенный на рану Мери компресс из торфа довершил лечение, и ведьма сделала Никлаусу знак — пора, мол, перевязывать. Он поспешил выполнить безмолвный приказ. Знахарка, поклевывая принесенное Фридой яблоко, проследила за тем, чтобы все сделали как надо, потом собрала свои причиндалы и собралась уходить, отказавшись от денег, которые ей были протянуты, но с удовольствием приняв корзину с провизией.

Фрида запрягла в повозку лошадь и отвезла знахарку в лес, а в таверне «Три подковы» началась, наконец, ночь, долгая, очень долгая ночь.

Мери до рассвета металась между бредом и сном.

Никлаус стоял на коленях у кровати, положив голову на влажные от пота простыни, вдыхая запах крови и жженной плоти, знакомый ему по битвам прошлых лет, но совсем новый теперь, когда закончилась эта последняя, выпавшая ему на долю. Время от времени, повинуясь непонятному ему самому инстинкту, он то подносил Энн-Мери к груди матери, то подсовывал той под бочок, следя только за одним: чтобы между двумя самыми дорогими ему сейчас на свете существами ни на секунду не прерывался телесный контакт — словно именно это могло спасти обеих.

— В последний раз, Мери, — клялся он шепотом. — Больше никогда, никогда! У нас больше не будет детей. Я никогда ничего не сделаю против твоей воли. Чего бы мне это ни стоило. Только живи, любовь моя, живи, прошу тебя, живи, я ведь сам и дня без тебя не протяну…

В конце концов Никлаус все-таки уснул, измученный этой бесконечной мольбой.

А проснулся оттого, что почувствовал на своих волосах руку жены. Мери была бледная, с запавшими глазами, но улыбалась. Другой рукой она прижимала к груди дочку, чуть ее покачивая. Никлаус склонился к ним, поцеловал обеих, мысленно благословил колдунью и возблагодарил Небо за то, что услышало его…

* * *

Матье Дюма, маркиз де Балетти, нежно, как коснулся бы волос женщины, в которую влюблен до безумия, провел рукой по совершенной округлости хрустального черепа, — так он делал каждую ночь уже в течение двадцати лет. Затем, строго следуя столь же незыблемому ритуалу, устроился напротив черепа в едва освещенной колеблющимися огоньками свечей комнате. Кресло приняло его в свои объятия, пустые орбиты черепа поглотили взгляд его темных глаз. Несмотря на почти полную темноту, хрусталь посверкивал и оживал, ловя малейший отблеск пламени. И маркиз в очередной раз задумался о том, чья душа стала узницей в этом хрустальном плену, откуда она взялась, как туда попала и почему обитает там? Он упорствовал в поисках ответа, применяя законы логики и опираясь на рациональную науку своего времени, но отлично понимал, что таким образом никакого ответа не получит.