В конце концов он решил внять голосу разума. Если женщины его времени любят только то, к чему он питает отвращение, — отныне он предпочитает шлюх. Тех, живущих в тени и отдающихся без фокусов и без фальшивых угрызений совести особ, которым он ничего не должен и ничего не обещает, кроме, разве что, искреннего и удивительного почтения.

В тех казино, где нынче уже не довольствовались разговорами о политике, он каждый вечер ощущал присутствие Эммы де Мортфонтен. Теперь там говорили о любви, и знатные дамы — свободно, поскольку им помогали вино и анонимность, — бросались, как в омут, в любовь или хотя бы в любовные забавы, стоило только умелому хозяину дома подвести к этому гостей, разогрев их словами. Балетти, защищенный, как и остальные, своей полумаской-моретта, несколько минут наслаждался зрелищем, после чего исчезал, не позволяя желанию завладеть собой. Однако перед тем как исчезнуть, непременно встречался глазами с Эммой — он привык узнавать ее в любом обличье и убеждать огненным взглядом в том, что желание его неизменно, — так легче было усилить ее жажду, сделать невыносимой. Ну, еще можно было обменяться парой банальностей — дальше дело не шло. Маркиз был не дурак, обвести его вокруг пальца не удавалось пока никому, и он отлично понимал: Эмма из тех, кто добивается всего, чего хочет.

Пока еще он не знал, когда и как она попробует нанести ему ответный удар, но был совершенно уверен в том, что исход будет триумфальным для него, а не наоборот.

Потому что Эмма принадлежала к тому типу женщин, которыми он мог бы обладать, но которых ни-ког-да не мог бы полюбить.

Мало-помалу маркиз де Балетти позволил ощущению душевного покоя, исходившего из глубин хрустального черепа, овладеть собой. Образ Эммы де Мортфонтен постепенно стирался из памяти, заменяясь другими, более смутными, но безусловно нежными.

Заснул он с улыбкой на устах.

35

35

Маркиз проснулся на рассвете со странной уверенностью в том, что за ним наблюдают. Свечи давно погасли, комната снова погрузилась во тьму. Однако острое ощущение присутствия здесь кого-то, кроме него самого, заставило его машинально поднести руку к поясу — убедиться, что кинжал в незаметных снаружи ножнах на месте. Балетти был не только светским львом, знающим все законы этикета, он был еще и отважным бретером, получившим в этой области лучшее из всех возможных воспитание и обученным всему, что только могло потребоваться в поединке. И пусть он не любил убивать, уж защитить-то себя мог при любых обстоятельствах.

— Тихо, тихо, маркиз! — произнес незнакомый голос. — Тихо! Даю слово, я не причиню вам зла.