— О нем не тревожьтесь, — ответила Бенедикта, и голос ее прозвучал так, словно она старалась скрыть замешательство. — Думайте только о том, чтобы поскорее набраться сил. Сейчас принесу вам поесть.

— Поесть! Конечно, эту омерзительную кашу, — пробурчала себе под нос Энн, едва за Бенедиктой закрылась дверь.

И внезапно рывком села в постели, вытаращив глаза и схватившись за живот.

Она вспомнила.

Хижина, мулатка, мужчина, который привязал ее, распятую на столе, накаленная на огне спица и боль в ответ на ее крики, ее мольбы. Тогда она так и не поняла, чего от нее хотели.

Теперь ей уже не требовались объяснения. Она поняла. Всё. Мгновенно. Перед мысленным взором промелькнули картинки: отец, занесший над ней трость, она сама, в своей комнате, пришедшая в себя с ощущением чего-то липкого между ног, лицо Кормака перед тем, как он отвернулся от нее, когда приезжал в монастырь… Отец, родной отец ее изнасиловал! Энн подтянула колени к груди и, раскачиваясь, словно убаюкивая себя, отчаянно зарыдала. Это было невозможно, непредставимо, непереносимо. Он не мог так с ней поступить, пусть даже теперь все разъяснилось. Ее заточение здесь ради того, чтобы скрыть этот грех, пытка, которая могла ее убить, и опять ссылка в безрадостные монастырские стены, чтобы она не могла его обвинить…

— Никлаус, Никлаус, забери меня отсюда! — простонала Энн.

И тотчас замерла. Ее рыдания заглушил этот стон, прорвавшийся сквозь заграждения, выставленные памятью. Девушка сосредоточилась на произнесенном имени, сжимая в руке изумрудную подвеску, но дальше проникнуть в прошлое не смогла. И снова, позволив литься потоку слез, принялась раскачиваться, охваченная еще более безнадежным отчаянием, чем прежде.

Кем бы ни был этот Никлаус, он не придет никогда.

* * *

Всю следующую неделю Эмма де Монтфонтен провела взаперти у себя дома, никого к себе не впуская, даже Габриэля. Снова и снова она перебирала в голове слова Кормака, ей нестерпимо хотелось насадить его на кол, раздавить, выколоть ему глаза и вырвать ногти, и она терзалась собственным бессилием.

Она не знала, как поступить, чтобы выскользнуть из-под дамоклова меча, нависшего над ее головой. Эмма не могла рисковать, нельзя было допустить, чтобы ее обвинили в его смерти, однако она знала, что, если не подвергнет его пыткам, надеяться не на что. Вскоре она пришла в такое же состояние мучительной тревоги и раздражения, в каком покидала Венецию, а тут еще и Габриэль куда-то запропастился — как раз в тот момент, когда ей захотелось найти успокоение в его объятиях! Обезумев от ярости, Эмма купила нового раба, заперла его в подвале и засекла до смерти, чтобы разрядиться.