Дверь открыл Димка, пацан лет десяти, внук Игоря Антоновича. На вопрос, дома ли дед, мальчик развернулся и с криком: «Ба, к тебе пришли!» – скрылся в комнате, оставив дверь открытой. Подошла Людмила Степановна, жена Игоря Антоновича. Ей чуть больше шестидесяти, уже давно на пенсии, и сейчас выглядела также. Невысокого роста, меленькое лицо в морщинках, узко посаженные глаза, выцветшие на кончиках светло-каштановые волосы, а у корней, сантиметров на пять, совсем седые. Красная вязаная кофта и спортивные штаны. Казалось, она совсем перестала следить за собой, хотя некогда делала это с особым тщанием, от чего выглядела много моложе своих лет.

– Здравствуйте! Вы, простите, к кому? – спросила она, щурясь и распутывая шнурок очков, висящих на шее.

– Здравствуйте Людмила Степановна.

– Ой, – она, наконец, надела очки, – Николай Анатольевич? Вы ко мне?

– Я к Игорю Антоновичу. Он дома?

– Дома!? – удивленно переспросила она. – Вы что, ничего не знаете?

Он покачал головой, показывая, что не знает.

– Игорь Антонович умер. Вам не сообщили?

Она сказала это так буднично, с улыбкой, без надрыва, что до Николая Анатольевич не сразу дошел смысл трагического известия.

– Умер… – повторил он. – А… Когда?

– Так в сентябре, двадцать шестого, поминали на полугодие.

– Полугодие…, – опять машинально повторил он и, наконец, до него стало доходить сказанное.

– Что у вас с лицом?

– Ничего страшного, – от машинально приложил пальцы к, залепленному пластырем, глазу. – Не обращайте внимание. Ударился случайно,

– Да что мы здесь? – засуетилась Людмила Степановна. – Проходите! Я вас чаем напою… Нет, нет, нет. Не разувайтесь. У меня не прибрано.

Он оставил попытки разуться и, не снимая плаща, прошел за хозяйкой на кухню. Пока она ставила чайник, доставала печенье, он все раздумывал: «Антоныч умер. Вот тебе, раз! Получается, умер в марте. Теперь понятно, почему не перечислялись проценты банку. Но, были же радиограммы! Каждый месяц приходили за подписью «Антоныч». Кто же мне их посылал?»

– Он сильно болел? – спросил Николай Анатольевич после долгого молчания.

– Нет, совсем не болел.

– От чего тогда?

– Отравился.