Мы встречаемся глазами, и, кажется, он все понимает.

Бросаю вещи и встаю, прильнув поясницей о высокую спинку кровати.

И заново…

— Мирон, — томно вздыхаю, — я тебя прощаю.

Глаза у Потемкина так и округлились.

— Что все? Театр закончился? Сил больше не хватает недотрогу из себя изображать?

— Закончился, — улыбаюсь я, попутно соображая, как подать следующую порцию информации, — я люблю тебя, Мирон! А остальное все неважно!

Подхожу к нему и тереблю расстегнутые полы его клетчатой рубашки. Затем опускаю ладонь на светлую однотонную футболку, надетую им под рубашку, и оглаживаю.

Почуяв неладное, он не стремиться меня обнять, а всего лишь с любопытством наблюдает. Прижимаюсь к нему, словно хочу согреться.

— Мирон, пожалуйста, можно я не поеду? — начинаю упрашивать я.

Послышался тихий и добрый смех.

— Поедешь. Сама же сказала, что все остальное неважно!

Скорчив недовольную гримасу, отскакиваю от него и, выказывая свое нескрываемое ничем недовольство, делаю по комнате круг.

По дороге в аэропорт, обижено уткнувшись в карту Карелии, читаю:

— Медвежьегорск, — перевожу взгляд с экрана на Мирона, — ты меня, что на Родину везешь? — подшучиваю я. — К диким бурым сородичам?

Приподняв бровь, мой личный водитель косится на меня с секунду.

— Смирись. Тебе надо развеется.

— Ну не в тайге же! — всплеснув руками, ною я.

Гашу экран и убираю телефон к чертовой матери! То есть в сумку.

— Лиз, ты, что совсем не рада, что мы едем на охоту? — с заднего сиденья показалась милая мордашка Авроры, а ее тонкая рука накрыла мое плечо.