И я молчал, разве мог говорить я отцу, когда она плачет? И после всего этого, Джордж, изнеженный материнской любовью, взращенный в лучах ее всепоглощающей заботы, стал таким жестоким?

* * *

Анну Аврору лекарь сказал не трогать. Чтобы отоспалась несчастная. Но мне так было даже лучше. Просто посидеть рядом с ней. Когда на ее лице такое спокойствие и безмятежность. При мне она никогда не бывает такой. Поэтому пользуясь моментом я упивался этим прекрасным зрелищем до утра.

Ближе к полуночи ее стали мучить кошмары. Она металась по кровати, что-то кричала и мне приходилось ее успокаивать. Будить герцогиню не хотелось. Я боялся снова увидеть в ее глазах неприязнь к себе. Тогда-то она уж точно потом не уснет. Даже котята, которых ей непонятно откуда притарабанили слуги и те нервно покидали постель, чтобы их не задели ненароком.

В этот момент я вспомнил свою матушку и то, как она успокаивал моих младших сестер, когда те хныкали во сне. Она клала им руку на спину, поглаживала и говорила с ними.

— Все хорошо, Анна Аврора, я здесь. — попробовал я и она затихала, кутаясь в свое одеяло.

— Вы так ловко справились, Ваше Высочество. — прошептала Мари.

Я оставил эту фрейлину в покоях на всякий случай. Она была тихая, воспитанная и не раздражала меня своим присутствием. А главное обладала таким важным для придворных умением — могла сливаться с интерьером. Это очень полезный навык для любого, кто служит кому-то. Неважно Эрлу или Императрице. Такие люди, как мы, обычно никогда не бываем одни. Едим, омываемся в купели или даже справляемся с естественными нуждами — всюду нас сопровождают. Нам всегда кто-то дышит в затылок. Или дышит совсем рядом, буквально за ширмой, что скрывает самые интимные моменты нашей жизни. Метрах в двух. И спим так же. В общем, с ума сойти можно. Хочется хоть минуты здорового одиночества. И те, кто могут создать его видимость, поистине бесценны.

Справедливости ради, кроме Мари, здесь присутствовали и другие поданные, что справлялись с этой задачей ни чуть не хуже. Мой временный оруженосец Эндрю, тихо подремывающий в соседней комнате, где обычно опочивали фрейлины, прекрасно исполнял эту задачу. Всегда. Даже когда его не просили. Ибо его вечные ночные бдения под окнами Габриель научили его мастерски сливаться с любыми мягкими поверхностями, где можно было прикорнуть. Но сегодня я пожалел его. Пусть спит. Раненый ведь. Брияна не пустил. Он бы так волновался за меня, что глаз бы не спустил. Не то, что эта Мари — боится и слушается.