Я вижу Томаса таким сломанным уже второй раз, и словно вся его боль переноситься на саму меня.

— Что говорят доктора? — я пыталась сдержать свои слезы, зная, что хотя бы одному из нас нужно держать себя в руках.

— Они не смогли, — он продолжал заикаться. — Они ничего нихрена не смогли сделать.

Я поняла, что абсолютна, не знаю, никаких слов поддержки, да что бы я сказала? Что все скоро будет хорошо? Что она сможет выкарабкаться?

— Томас, что ты хочешь, чтобы я сейчас сделала? — спросила шепотом я.

— Просто давай помолчим, — разбито сказал он. — Мне нужно, чтобы я чувствовал, что ты со мною рядом.

И в трубке нашей раздалась тишина. Мало людей, с кем можно разделить молчание. С кем комфортно молчать. Мы слышали лишь тяжелые дыхание друг друга, но этого было достаточно, чтобы быть сейчас опорой.

Мы не проговорили не слово, на протяжении шести затяжных минут, мы словно разговаривали с ним сейчас мысленно. Ведь я знала, о чем он сейчас думает. И мои мысли, Томас знал тоже…

— Прости, что вылил все это на тебя, — вдруг раздается шепотом его разбитый голос. И я была рада, что он наконец-то перестал плакать.

— В горе и в радости, помнишь? — лишь только ответила я, давая ему понять, что всегда, когда ему будет плохо, он может набрать мой номер, хотя бы для того, чтобы просто помолчать.

— Почему ты не спишь? — вдруг спрашивает он, ведь время было всего лишь шесть утра.

— В последнее время, я забыла, что такое сон. К тому же в комнате Тремор, и мне совсем не хочется ложиться рядом с ним, — я стала, словно жаловаться ему, о том, что так наболело у меня на душе. — Как она там? Есть новости?

— Никаких, — обречено ответил он. — Ее родители должны скоро приехать, но их почему-то до сих пор нет.

И снова повисло молчание на несколько минут.

— Томас, если тебе, что-то будет нужно, ты просто дай мне знать, — сказала я, зная, что сделаю абсолютно все для него.

— Просто будь счастлива, — вдруг отвечает он. — А большем, я тебя и не прошу…

***

Планы организовать какой-то праздник для детей, сразу потеряли свою силу. Опустошенность, которую оставил разговор с Томасом, я долго еще не могла ничем заполнить.