Джесси улыбается.

— Думал, что это такой период, и это пройдет. А потом он сам умер у меня на глазах.

— И твои родители пытались заставить тебя продать «Поместье». — Все это я уже знаю.

— Да, прослышав о смерти дяди, они вскоре прилетели из Испании. Обнаружили, что я, младшая версия семейной паршивой овцы, принял управление на себя, пьянствовал и менял женщин как перчатки. Я испробовал вкус свободы, без их вечных попыток слепить из меня идеального сына. Я стал дерзким и уверенным в себе, а теперь еще и чрезвычайно богатым. — Его губы сжимаются в прямую линию. Он до краев переполнен негодованием. Это действительно невозможно исправить. — Я сказал им, куда засунуть их ультиматум. «Поместье» было жизнью Кармайкла, а потом стало моей. Точка.

Что на такое сказать? Я полагала, что мне многое было ясно, но сегодняшний разговор в ванной посрамил это. Джесси преждевременно лишился двух самых важных людей в своей жизни, и смерть обоих связана с автомобилями, так почему, черт возьми, он гоняет как полный псих? Не знаю, но все это добавляет объяснения его чрезмерной заботливости.

— Наши дети будут теми, кем они захотят быть. — Я кусаю его за подбородок. — Если только не захотят стать плейбоями.

Джесси крепко сжимает мои ягодицы.

— Сарказм вам не к лицу, леди.

— А я думаю, что к лицу, — тихо возражаю я.

— Ты права. — Он приподнимает меня и целует сосок. — Моя метка исчезает.

— Тогда обнови ее.

Я прижимаюсь к нему грудью, как маленькая искусительница, как он меня называет, и Джесси обхватывает губами мой сморщенный бугорок и нежно ласкает языком. Я стону, протяжно, низко и глубоко удовлетворенно, трусь носом о его влажные локоны и вдыхаю восхитительный аромат.

— Приятно? — спрашивает он, стискивая зубы.

— Ммм. — Чувствую себя умиротворенной, просветленной.

Джесси скользит губами к моей исчезающей метке и начинает нежно сосать, вызывая прилив крови к поверхности.

— Ава, я не уверен, как буду относиться к нашим детям у твоей груди.

Он отпускает меня, и я соскальзываю вниз, задевая кое-что очень твердое. Его глаза расширяются, и он резко охает.

— О, нет, мы не можем. — Он сдвигает меня и садится. — Я не буду, Ава. И не смей переходить в режим искусительницы.

Я хмуро смотрю на него.

— Корнуолл, — угрожаю я, и он в ужасе отшатывается, но вскоре мой хмурый взгляд встречается с его, вероятно, более свирепым.