— Артём, нет! Ты нарушаешь мои границы! Я там сырники сделала, перекуси. Только разогрей в микроволновке.

— Алина, мать твою. Мне дверь с петель снять? Живее, — наседаю.

Она молчит. Потом выдает робко:

— Ну нет.

Взрывает. Ударяю по косяку ладонью.

— Дверь живо открыла! Иначе я тебя обратно в клинику отвезу, причем не в современный рехаб, где шведская линия три раза в день, а куда-нибудь в тайгу. Откуда до цивилизации сто километров через леса шлепать. Ты думаешь, я не сделаю этого? Больше всего не свете ненавижу ощущение, когда меня пытаются на**ать. И не тебе, девочка, пытаться.

Замок щелкает. Я дергаю ручку, и дверь распахивается. Алина, обмотанная полотенцем, сжимается, дико таращится.

В первую очередь в глаза смотрю — трезвые. Облегчение колоссальное. По ней сразу видно, перемены после одного бокала. Взгляд меняется.

— Руки покажи. Ну.

Она показывает — пусто. Полотенце, которым обмоталась, падает, под ним спортивный топ и трусы. Спрятать негде. Я оглядываю ванную, проверяю шкафы, банки. Заглядываю в унитаз.

Алина молчит, наблюдает. Потом срывается и бежит в комнату, вновь заворачивается в полотенце. Следую по пятам.

— Стой. В глаза посмотри. Если достала где-то — показывай. Что вынесла? Я не буду ругать, мне знать надо. Да не кутайся ты! Я хоть раз тебя насиловал? Хоть раз делал что-то после ответа «нет»?

Таким дерьмом себя рядом с ней чувствую. Из-за этих ее реакций каждый раз.

Она дрожит. Поднимает глубоко печальные темно-карие глаза, которые наполняются слезами. Меня пробирает снова.

— Вот, — шепчет Алина, указывая на спортивный инвентарь. — Взяла в дар. Бесплатно.

Снижаю тон:

— Малыш, если я не справляюсь и тебя тянет забыться, скажи. — Так мягко я не говорил ни разу в жизни. — Пойму и помогу. Мы вчера по душам беседовали, возникла иллюзия, что ты одумалась и жить хочешь. Ты понимаешь, что счастье из таблеток — искусственное? Это тупик, девочка моя.

— Не иллюзия. Я не в тупике. Я растягивалась.

— Где ты была два часа?

— Ты следишь за мной? — Алина прижимает руки к груди. Дергается.