Это имя заставило меня насторожиться, но опьянение было слишком сильное, чтобы я сделала определенные выводы.

— Почему Клавьер помогает вам? — спросила я тупо, сжимая в руках бокал с горячим напитком. День был прохладный, ветреный, и чувствовать тепло пунша было приятно. Хотелось спать.

— О, они большие друзья с Морисом. Большие друзья… Раньше ссорились, а теперь между ними нет и следа вражды. Деньги — они ведь превыше всего… Господин Талейран жаждет создать себе громадное состояние. Он так и говорил, когда стал министром у Бонапарта: «Вот, должность у меня уже есть… теперь мне нужно сколотить состояние. Громадное состояние! Грандиозное состояние! Э-э-э!»

Она слегка передразнила своего любовника, подражая его интонациям. Я моргнула, отставляя бокал в сторону. Все это мне не нравилось. От Мориса я прежде не слышала таких жарких заявлений о деньгах. Но Келли знала его лучше, разве не так?

— Они вместе с Клавьером замышляют что-то, — бормотала мадам Грант едва внятно. — Это еще те фокусники! Ждут не дождутся, когда Бонапарт уедет в Италию. Может, даже надеются, что там его грохнут австрийцы, и тогда они здесь, в Париже, возьмут себе всю власть.

Она отхлебнула пунша и сказала довольно развязно:

— Если даже это случится, Талейран женится-таки на мне. Я столько о нем знаю, что он побоится меня сердить, черт возьми!..

Мне показалось, что будет лучше прервать этот поток откровенности и поразмыслить над услышанным в одиночестве. Я поднялась к себе и попыталась собрать мысли в кучу, но после такого количества выпитого это было непросто. Тревога с необыкновенной силой мучила меня, удвоенная еще и тем, что я ничего не могла предпринять. Особенное беспокойство вызывали слова Келли о том, что Талейран и Клавьер — «большие друзья».

Ну да, я знала об этом и раньше. Клавьер в ресторане Фраскати признался мне, что именно записка Талейрана, написанная карандашом и переданная через дворецкого, спасла его от внезапного ареста и позволила подготовиться к следственным действиям, уничтожить компрометирующие бумаги. Я допускала, что министр и банкир связаны обоюдной выгодой. Но сейчас, возможно, эта выгода простирается в политические сферы и ей подчиняются все дела министра, даже личные?

«Чушь, — подумала я, пытаясь отбросить опасения. — Талейран не предаст меня! Какой ему прок? Он не выдал меня Бонапарту, не выдаст и банкиру. В конце концов, это было бы слишком гнусно… Проклятье, но он так много знает обо мне! Особенно — о моих девочках. Он даже видел их. Это скверно. Очень скверно!»

Я застонала от огорчения, зарываясь лицом в подушки. Впрочем, искать какой-то выход у меня сейчас не было сил. Алкоголь так разморил меня, что я провалилась в сон. Хозяйка дома наверняка тоже уснула, поэтому никто не будил меня ни к обеду, ни к ужину.