— Не важно, — сказал он, улыбаясь.

— Окей, — согласилась я. — Это же такой секретный секрет, который нельзя рассказывать друзьям.

— Не в этом дело, — за Фила говорил Кев.

— А в чём? Может в том, что я девочка, и обязательно расскажу всем?

— Да, — улыбаясь, сказал Кевин. — Ты расскажешь Эрике, она Рэю, Рэй ещё кому-нибудь и так узнают все.

Не в этом было дело. У них были другие причины. У них было вообще много причин хранить какие-то секреты только в своём кругу, состоящем из двух человек, но разве симпатия Фила была чем-то важным, чего нельзя было рассказать и другим друзьям?

Мы сидели двадцать минут на заднем дворе участка, то обижаясь, то смеясь, то порой закатывая глаза, играя в гляделки и даже в «Камень, ножницы, бумага». В последнее время мы виделись крайне редко, только на уроках, а на переменах могли перекинуться парой слов. Мы не ужинали вместе, но иногда после уроков, стояли на школьном дворе, пока я дожидалась, когда за мной заедет мама. В основном мы общались в интернете. И этого мне было категорически мало. Я хотела, как в старые времена выбираться на долгие прогулки каждую неделю, покидать город, устраивать закрытые вечеринки с крайне маленьким количеством людей, снова планировать розыгрыши, ездить на велосипедах, скейте, роликах, веселиться и жить.

Понемногу стали собираться тучи на небе, и мы поспешили вернуться в кабинет отца. Там сидел Тони, поминутно бросая на нас свой взгляд. В это время Кевин рисовал, громко скрипя карандашом, Фил делал множественные дырки в бумаге дыроколом. Я смотрела на них двоих и пыталась понять, кто действительно выглядит глупее.

— Что скажете? — Кевин показал нам листок с изображением крайне удивлённого человека, с точками вместо глаз, кругом вместо рта, и разлетающимися во все стороны волосами, будто его только что ударило током.

— Да ты просто новый Рэй Паттерсон, — сказала я.

— Это ты, — улыбнулся Кевин.

В ответ он увидел мой средний палец, и взаимно показал мне его тоже.

С другого конца стола на нас смотрел Тони, он промолчал, но я видела его недовольство. Наверняка он считал и меня, и Кевина с Филом детьми, которых до сих пор забавляют такие вещи, как бумага и дырокол. Фил вытащил из дырокола все бумажки, которые успел надыроколить и положил на бумагу.

— Вау, — восхитился Кевин. — У тебя получилось конфетти. Мы можем сделать салют!

Двери резко раскрылись и в кабинет вошёл отец. По его виду нельзя было угадать, какие новости он принёс. Люди верили в то, что они будут хорошими, и поэтому позволяли себе разглядеть в его лице какую-то частичку радости. Но мой отец зашёл с нейтральным видом, ни о чём не жалея, ничему не радуясь. И я знала, будь новости хорошими, он бы начал говорит ещё с порога, и сразу бы убедил Фила, что причин для беспокойств нет и не было.