Кондитерская Краузе стояла, как ни в чём не бывало, на своём месте. В окнах уцелели почти все стёкла, кроме одного, забранного фанерой. И вывеска! Она изображала румяную пухлую фройляйн с каштановыми локонами и розовыми губками. Перед ней дымилась чашечка кофе, а на столе — миленький боже! Булочки, пирожные, вишнёвый торт, взбитые сливки…

«Ох, увлёкся. Поесть пора. О чём я думаю, что за пропасть — это ж дом дяди Бенедикта!»

Дверь открылась без всяких усилий, и молодой человек взбежал на второй этаж. Медная табличка на двери извещала, что здесь проживает семейство Обермайстер. Михаил собрался постучать, чтобы по крайней мере попробовать спросить о дяде, как вдруг он вспомнил.

«Ну конечно! Второй немецкий этаж — это наш третий! Тут считают — земляной этаж, первый, а потом… словом, мне надо выше.»

Аккуратную табличку одним маршем выше Михаил воспринял уже как нечто само собой разумеющееся. Он перестал удивляться и позвонил. Звонок тоже действовал в этом удивительном доме — механический колокольчик, приводимый в движение поворотом руки. На этом чудеса кончились.

В доме было удивительно тихо. На повторные звонки никто не отзывался. И только теперь страшное волнение охватило молодого хирурга. Он стоял перед дверью словно вымершего тихого дома, где было написано готтическим шрифтом: «Бенедикт Гольдшмидт, оберштудиендиректор». Колокольчик ещё раз протрезвонил. «Что делать? Уйти? Невозможно!»

Занятый такими мыслями, он в нерешительности осмотрелся, снова повернул звонок, опёрся на дверь, и чуть не упал. Она медленно с противным визгом повернулась на петлях, и он очутился в просторной прихожей. Под ногами Михаила заскрипел дубовый паркет, и эхо неожиданно громко отозвалось под высокими потолками.

— Есть тут кто-нибудь? — раздался тихий старческий голос. — Я не встаю. Войдите. Заходите сюда.

В коридор выходило несколько дверей. Сразу направо… нет, это уборная. А первая с другой стороны приоткрыта и пуста — только бархатные диваны с гнутыми ножками и кабинетный рояль. Но следующая с медной ручкой в виде льва…

— Господин провизор Людеке? — снова услышал молодой хирург, — вы знаете, я не могу вас встретить, но, надеюсь, извините больного старика.

Михаил секунду помедлил, а потом коротко постучал и решительно вошёл, невольно начав печатать шаг. Он произнёс уже первые слова приветствия, как вдруг остановился, поражённый выражением ужаса на лице седого, высохшего господина, лежащего на широкой кровати в стёганом халате с ногами, укутанными толстой шалью.

Э, брат, ты же офицер противника. Старый джентльмен ожидает, что ты его съешь без соли, ограбишь или сразу пристрелишь! Надо поскорей объясниться. Для активного фашиста он слишком стар. Я надеюсь, что если буду вежлив, не совершу особого воиского проступка.