Роман усмехнулся и пошел покупать билет на электричку до Москвы. Из электрички он позвонил Маше. Та ответила сразу, хотя Роман, признаться, боялся, что она его проигнорирует.
— Привет, — выпалил он в трубку и замолчал.
— Привет, — согласилась Маша и тоже замолчала.
Роман не мог слышать ее дыхание — слишком шумно было в электричке, — и это казалось жутко несправедливым. В груди ныло и тянуло оттого, что Маша вроде бы в одной с ним стране, в одном городе, но как будто на другой планете, до которой никак не дотянуться. И это все от проклятого недопонимания, которое Роман, идиот, только усиливает тем, что скрывает от нее приезд. Но ведь скажи он ей, она же будет волноваться или, чего доброго, вновь окажется в опасности, как в той аварии. Роман зажмурился. Он чувствовал себя «Вояджером-1», обреченным вечно скитаться по галактике без возможности вернуться на свою планету. Он хотел к Маше, он любил Машу. Он, кажется, дышать без нее нормально не мог.
— Я соскучился, — вырвалось у него. — Я безумно по тебе соскучился.
Маша издала в трубке какой-то звук, который Роман толком не расслышал, но от души понадеялся, что это не всхлип. Потому что от мысли, что Маша плачет, внутри все начало крутиться так, как будто сердце и желудок принялись кататься на карусели.
— Ром, а ты зимние каникулы планируешь в Лондоне провести, да?
Задай она этот вопрос до переписки со Стивом, Роман со своей патологической честностью ляпнул бы фатальное «не знаю». Он ведь правда не знал. Но сейчас он зачастил в трубку:
— Я в Москве буду. С тобой. Ко мне Стив постарается прилететь. Я очень хочу вас с ним познакомить. Очень. Ты ведь не против?
Он не знал, что будет делать, если окажется, что Маша не хочет проводить с ним каникулы. В динамике вновь раздался непонятный звук, и Маша тихо сказала:
— Правда?
— Правда. Ты ведь не против?
Кажется, он закричал в трубку, потому что на него оглянулись несколько человек.
В вагоне включилось оповещение на русском, и Роман затараторил, стараясь его заглушить:
— Я сейчас тороплюсь, но я тебе позвоню сегодня обязательно. Я люблю тебя, Маша! Очень-очень!
Он выключил микрофон, дождался Машиного ответного «люблю» и отключился, по-дурацки улыбаясь. Сердце в груди перестало крутиться на карусели, но, кажется, продолжило развлекательную программу танцами. Мужчина, сидевший на соседнем сиденье, смерил Романа взглядом и, усмехнувшись, сказал: «Пацан», а женщина с соседнего ряда улыбнулась и выдала: «Ну а когда еще кричать „люблю“ на весь вагон? Не в девяносто же». И в эту минуту привычка русских людей вторгаться в личное пространство вдруг не показалась раздражающей, хотя Роману и было неловко. Натянув на голову капюшон толстовки, он сполз по сиденью. Хотелось смеяться и хотелось обнять Машу.