Вертолет, страшный, как доисторический ящер, вылез не сверху, а сбоку. Ему досталось в бою – бок был грязен и закопчен, в нем виднелись точки пулевых пробоин. Гордый сознанием своей силы и непобедимости, своей мощи перед одним человеком, он вибрировал, будто смакуя предстоящую охоту. Лопасти со свистом рассекали воздух, с консолей щетинились стволы пулеметов. Из люка, опираясь на посадочную лыжу, наглой улыбкой оскалился сержант в широкополой шляпе и узеньких темных очках. Он с рычанием нажал гашетку, и пулемет ударил очередью по камням. Вертолет мощно развернулся, чтобы дать сержанту прицелиться. Дух Америки приготовился карать мятежных вьетнамцев, убогих крестьян, которые вместо сохи взялись за оружие. Да только тут были, мягко говоря, не вьетнамские крестьяне, которых так легко отстреливать сытым рейнджерам.

Солнце сверкнуло на голубоватом плексигласе кабины, и через стекло, в кружке зенитного прицела, совсем рядом с собой Рузаев увидел молодого чернокожего пилота в узких темных очках. Пилот сосредоточенно вел машину боком, держа под прицелом сидящего в люке сержанта весь склон холма. Рузаев нажал гашетку, моля пулемет, чтобы его не заело, не перекосило, чтобы не было осечки.

– Знаю, милый, – шептал он, – тебя бросали, били и еще не чистили. Но не подведи, пожалуйста.

И надежная советская техника не подвела. Пулемет ударил ровно и твердо.

Рузаев встретился взглядом с сержантом. Один из них умрет – это они поняли оба. И оба выстрелили. Но сержанта защищал лишь плексиглас, а Рузаева – камень. Удар пули смел сержанта с люка, швырнул внутрь вертолета. Рузаев перенес огонь на кабину пилота. Фонарь, прошитый крупнокалиберными пулями, треснул в нескольких местах. Взрыв осколков ударил в черное лицо, на прозрачный пластик хлынула кровь. Рузаев еще раз нажал гашетку. Пулемет ответил единственным выстрелом и смолк. Лента кончилась.

Вертолет медленно развернулся и затем нелепо скользнул вбок. Он задел посадочной лыжей склон, накренился, рубанул скалу винтом и упал. Зеленая туша развалилась на части.

Рузаев отодвинул ставшее почти родным оружие, по-кошачьи двинулся вперед и выглянул со склона. Упавший вертолет не взорвался, а просто развалился. Второй сбитый вертолет жирно чадил где-то внизу под кронами деревьев.

Десант явно захлебывался. Без поддержки с воздуха, без штурмовиков, которые расчистили бы дорогу, янки не могли удержаться в джунглях. Они были чужими в этой стране и поливали свинцом каждый подозрительный куст. Лес скрывал партизан, а горе-вояки в пятнистых комбинезонах, с размалеванными лицами, были заметными чужеродными элементами. Они отступали, четко сохраняя при этом порядок и еще нанося чувствительные потери перешедшим в контрнаступление партизанам. Но теперь уже весь прибрежный лес, казалось, кишел вьетконговцами. Выстрелы не просто перемещались, от них шевелилась вся листва. Если бы они были более дисциплинированны и стреляли так, как советские солдаты, от янки давно осталось бы одно мокрое место. Рузаев, глядя на бой, с горечью понимал, что это все же крестьяне, а не солдаты. Этот бы полк на полгода в его руки… А сейчас, прежде чем десант будет отбит, погибнет еще очень и очень много этих маленьких, шумных, вздорных, но очень гордых и упорных людей.