Я проталкиваю ком, застрявший в горле, понимая, что я не могу так просто и быстро сдаться. Не сейчас. Не тогда, когда решается моя судьба, мое будущее, моя жизнь.

— Юля, послушай…

— Клянусь, больше такого не повторится! Накажите меня, сделайте выговор, штраф, но только не отчисляйте. Умоляю! Я…

Ректоресса поднимает ладонь, жестом останавливая меня. Потирает переносицу и поднимается из-за массивного рабочего стола, прохаживаясь вдоль кабинета. Ее каблуки звонко цокают в ритм с тикающими настенными часами.

Я, вцепившись в снимки, как в спасательный круг, все больше тону в болоте отчаяния. Секунды молчания Рамченко тянутся, как вязкая вечность. Снова открываю рот, чтобы сделать еще одну унизительную попытку оправдаться, когда Алла Демьяновна говорит:

— Как я уже сказала, если бы эта информация осталась между мной и тобой, то я ограничилась бы предупредительными мерами, Юля, — замирает напротив меня, теребя в руках дужку стильных очков. — Но, увы. Есть третье лицо, которое по каким-то непонятным мне причинам заинтересовано в твоем отчислении.

— Но…

— Не перебивай, — сурово одергивает меня ректоресса.

Я втягиваю голову в плечи и вспыхиваю, напрочь пропуская мимо ушей слова Аллы Демьяновны про «третье лицо».

— Третье лицо заинтересовано в твоем отчислении, а я, в свою очередь, не заинтересована в том, чтобы подобное поведение, недостойное профессии балетного артиста, порочило мою Академию. Мы уже много лет строго следим за чистотой нашей репутации и репутации наших студентов. Полуголые танцы в стриптиз клубах…

— Это не стриптиз!

— Это нюансы. Ты должна быть образцом чистоты и невинности, а не таскаться по клубам, выставляя все свои прелести напоказ.

— Вы не можете! — подскакиваю на ноги, все еще сжимая в руках злосчастную папку. — Вы сами сказали, что я подаю большие надежды! Учусь на отлично, посещаю все занятия и тренировки, спросите у любого преподавателя — ни единого пропуска или хвоста. Дайте мне шанс, прошу!

— У тебя и правда талант, скрывать не буду, — кивает Алла Демьяновна и всего на миг мне кажется, будто все не так безнадежно. Но этот «миг» разбивается, как хрустальный шарик, брошенный с неимоверной высоты, о следующие слова ректорессы:

— Но таких как ты — талантливых — наша Академия выпускает каждый год, да не по одной. Ты просто одна из многих, девочка. Исключений быть не может.

Падает все. Надежды бьются, планы рушатся, сердце рвется от скрутившей его невыносимой боли. Вот так вот, Юля. Ты не особенная. Ты не стоишь борьбы за тебя. Ты вообще ничто. Пусто место.

С моих губ срывается до ужаса жалкое и очевидное: