– Как здорово ты все придумала, – хлопнул в ладоши, и поймал грозный взгляд жены. Окей, держусь.

– Ладно, кто и с кем разберемся. Сначала с Лазаревой, – я поднялся и посмотрел на мать. – Сейчас он может остаться у тебя и ты, мама, – особо выделил ее звание, – можешь подумать, готова ли ты к этому? Если передумаешь в течение следующих пятнадцати минут, скажи. Не надо себя «насиловать», – саркастично выделил последнее слово.

– Мне пятьдесят девять, – мать вздернула голову. – Я ко всему готова.

– Наташ, я отвезу вас?

Она кивнула и поднялась. Я за ней. Пока она собирает Еву, переговорю с Ваней.

– Котенок, – позвала Наташа, – пойдем одеваться. Домой нужно.

– Ну, мам!

– Никаких «ну, мам», пошли.

– Ваня, пока! Я пиеду есё и поиглаем!

– Пока!

Он улыбался. Загнанное выражение, которое запомнилось в нашу последнюю встречу, исчезло. Это был хороший признак. Я столько наворотил, да и не только я – взрослые в этот раз отличились знатно, – но меньше всего хотел, чтобы пострадали дети. Ева. Ваня. Малыш, который размером с зернышко, но также дорог и любим.

– Вань, ты сегодня останешься здесь, хорошо?

Он кивнул, но спросил:

– А мама?

Мама… Можно, нанять гору надзирателей, заставлять Юлю заботиться о нем, но из кукушки мать не сделать. Никак.

– Мама уехала. У нее дела.

У Вани снова появился тот самый взгляд. Обреченность. Не должно быть такого в чистых детских глазах. Я не хочу и не могу покрывать Лазареву, но как сказать, что он ей не нужен. Маленький еще. Тяжко это. Может быть, позже.

– Ты не бойся. Один не останешься. Мы ж братья, – улыбнулся слабо.

– А как мне тебя теперь называть?

– А как ты хочешь?