Так вот, значит, о какой «собаке» говорила Дженнифер!

Бедное дитя! Розамунда по-прежнему испытывала к девочке сострадание – несмотря на то, что та набросилась на Дженнифер. Но еще больше она жалела отца девочки, этого надменного «типа». Неудивительно, что он сторонился людей! Гордыня служила ему защитой.

Как ни странно, первой пришла в себя Дженнифер. Она протянула укушенную руку и дрожащим голосом произнесла:

– Смотрите, что она наделала!

– Сами виноваты. Дочь случайно увидела вас через дверную щель, и, скорее всего, вы ей не понравились. Вот она и отправилась сюда – сказать вам об этом.

– Ну-ка, ну-ка, полегче, сэр, – Генри Морли сердито двинулся навстречу, но Розамунда схватила его за руку. Майкл Брэдшоу смерил его взглядом, повернулся к нему спиной и уверенной походкой направился вниз, к причалу. Ребенок покачивался у него на закорках.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Генри Морли. – Что это с ним?

– Ничего, папа, – Розамунда ласково улыбнулась и повела отца на кухню, где рыдала оскорбленная Дженнифер. – Успокой ее, я мигом.

Отец нехотя подчинился. А Розамунда ринулась к переправе.

Майкл Брэдшоу усадил девочку на скамью и взялся за цепь, собираясь отчалить. В это время их догнала Розамунда. Не говоря ни слова, она опустилась на колени на дощатый настил, так, что их лица оказались вровень, и быстро заговорила:

– Простите, пожалуйста. Не думайте о нас плохо. Дженнифер – моя сестра – очень испугалась. Ей в последнее время нездоровится. Но мы понимаем и… мы не хотели причинить вам зло.

– Не оправдывайтесь, все и так ясно. Просто я прошу вас запомнить: как уже было сказано, я не принимаю визитеров. Передайте это вашей сестре.

Было трудно поверить, что под жесткой, стальной оболочкой скрывается что-либо, кроме желчи и оскорбленного самолюбия. Но Розамунда рассудила, что, будь это так, ребенок не льнул бы столь доверчиво к этому человеку и не искал убежища в его объятиях. Вчера Майкл Брэдшоу произвел на Розамунду неблагоприятное впечатление; сегодня у нее тоже не было оснований менять мнение о нем к лучшему, но в глубине ее души поселилась острая жалость к хозяину Торнби-Хауза.

Она поднялась, повернулась и пошла сквозь пелену дождя. Когда она достигла крыльца, звон цепи возвестил, что отец и дочь благополучно переправились на другой берег. Розамунда не позволила себе оглянуться.

Дома на нее тотчас набросилась Дженнифер:

– Так вот в чем дело! Я думала, там собака, а оказалось, это… существо!

– Дженнифер! – Розамунда точно кнутом хлестнула. – Не смей называть ее «существом»! Она – ребенок, маленькая девочка, и не виновата, что родилась такой. Если бы у тебя было больное дитя – никогда нельзя зарекаться, – и кто-нибудь назвал его "дьявольским отродьем", как бы это тебе понравилось?