Сделать это было тяжело — вокруг было темно, только в одном месте через плотно закрытые шторы едва проглядывался восход.
Поднявшись с кровати, я немного распахнула шторы — и неяркие лучи тут же проникли в комнату. Я приоткрыла совсем малость, чтобы в сумраке отыскать свою сумку, вынуть из нее лист и карандаш и вернуться в кровать.
Рядом крепко спал Давид. Его лицо было неровным и каким-то грозным, будто на нем лежал большой груз ответственности за дорогие ему жизни.
Так оно и было.
Доменико был где-то рядом, и мужа это злило.
Пришлось рисовать его именно таким — злым, недовольным… тревожным. Наносить штрихи было легко, в теле ощущалась какая-то невесомость и умиротворенность, будто мне долгое время не хватало какого-то лекарства.
И вот вчера я приняла его. Лекарство, которое излечило меня от тоски и дурных мыслей. Лекарством стали близость с Давидом и его честность.
Я улыбнулась: муж так разозлился, когда я вновь заговорила о Диане.
Но я ведь не к Диане его ревновала — я ревновала его к прошлому без меня. К тем годам, что он обо мне не думал. Обо мне и о моей семье, которую не смог спасти.
Я дорога Давиду.
Принять это было тяжело. Стать зависимой от него — еще труднее. Поэтому я держалась на расстоянии, даже этой ночью я так и не смогла отдаться ему полностью. Уже после первого раза сделала вид, что уснула, чем наверняка разозлила Давида. Я слышала его разочарованный вздох.
Мне было страшно.
А вдруг я привяжусь к этому мужчине? Не смогу ступить без него и шагу? А если он заберет мою свободу? Право думать иначе, право… на все.
В его власти все.
Качнув головой, я сделала последние штрихи. Белый лист приобрел линии графитового цвета. Добавив тени и растушевав на бумаге карандаш, я с удовольствием улыбнулась.
Красивый Давид.
Пусть и хмурый.
Я положила рисунок на кровать ближе к нему. Давид зашевелился, перебросив руку из-под щеки на подушку. Но не проснулся. Его беззащитность сейчас вызвала во мне прилив вины.