— Вот печка, дверца вот, дрова в неё пихаешь…

— А дрова тоже мне рубить?

Попробовал представить себя Челентаной. Вышло так себе.

— Дрова — забота не твоя, нарубят их заранее и у двери оставят. Тебе же трудов всего-то — сюда вот заложить и подпалить. За должность такую Герострат маму бы родную не пожалел, мечта, а не должность, — ухмыльнулся Баркашин. — Спички есть?

— Не, я пока не курю.

— Это правильно. Добудешь, значит, спички заранее — и затопишь. И чтоб не погасло смотри, потому что в полшестого, когда повара встанут, вот здесь, — он постучал тяжёлым, напитанным влагой поленом по гулкому танкерному борту, — полыхать должно, как в советском колумбарии родном.

— Во… во сколько встанут повара?

— В полшестого. Завтрак-то в семь, — препод исподтишка ухмыльнулся. — А тебя, значит, около четырёх поднимут. Не рановато? Может, предпочитаешь грязь на поле дни напролёт месить?

— Да не, Виктор Валерьевич, встану. Встану я, не впервой.

Не из малодушия соврал, а наоборот, из чувства ответственности. Ну и из желания самоутвердиться немножко: чтоб я перед такой примитивщиной спасовал?

И не то чтобы даже соврал. В детстве приходилось вскакивать ни свет ни заря, чтобы успеть с дядей Лёшей на рыбалку, или чтобы отец не передумал взять собой в командировку на голубой служебной «Волге» с фиксатым усатым Колей за рулём — по пыльной грунтовке, в дальнее грязное село с вычурным, насмешливо интеллигентским названием Опытное Поле, где полей было сколько угодно, только что на них росло, понять было сложно, потому что покрыты они были, в зависимости от сезона, снегом или грязью, и что такого в них опытного, малолетний Яков так и не выяснил.

Но вставать рано приходилось, чего уж… Правда, чтоб в четыре утра, да ещё каждый день, да целый месяц кряду… А, ладно, переморщимся, не маленькие!

Стать маленьким Якову захотелось уже очень скоро, как только наступило четыре часа как бы утра, а на самом деле, конечно, очень поздней ночи. Захотелось натянуть одеяло потуже, отодвинуться подальше и зарыться поглубже, но тон квартирьера Толи Бутенких к ролевым играм в дочки-матери не располагал.

— Аллё, учащийся, мировой пожар раздувать шагом марш! — однозначно буркнул Толя и сразу уснул обратно.

Он отучился в универе уже год, почитался абитуриентами за старшекурсника и почивать изволил на отдельно стоящей кровати с железной фрамугой и панцирной сеткой. Чем вызывал благоговейную зависть рядового состава, спавшего на нарах с брошенными поверх досок матрасовками, набитыми соломой, и одеждой у кого какая нашлась.

Проклиная про себя квартирьера Бутенких, завкафедрой Баркашина, лучший на всём Дальнем Востоке университет с его идеологическим отделением в частности и министерство высшего и среднего специального образования в целом, но пуще всех — собственное приспособленчество, Яков выволок себя на плохо освещённый двор.