Рабенер что-то заподозрил, только когда Фанкист была уже шагах в двадцати от него. Он поднял глаза и встретил ее взгляд. Он смотрел на Фанкист так, словно к нему приближалась гремучая змея. Взгляды всех присутствующих были устремлены на них. Наверняка никто, кроме меня, и представить не мог, что эта сцена не была разыграна. Фанкист не сводила глаз со своей жертвы.

Дуло пистолета медленно поднялось и уставилось прямо в лицо Рабенеру. До того как она успела убить его, в зал ворвался мой редактор. В звенящей тишине раздался выстрел, и на затылке Рабенера появилось кровавое пятно. Он качнулся, выставив вперед руки, словно просил о пощаде, и упал лицом на пол. Фанкист развернулась и, не глядя ни на кого, быстро поднялась в кабинет.

Более хладнокровного убийства мне не приходилось видеть ни разу в жизни. Только после того, как она скрылась из вида, поднялась суматоха. Прямо на месте я выложил все, что видел, редактору. Уже через полчаса мы были на улице.

Фанкист не выходила из кабинета Рабенера до приезда копов. Поначалу они все толпились в зале, не решаясь даже надеть на нее наручники — боялись, что она может начать стрельбу. Потом один из них, видимо самый храбрый, все-таки нацепил их на Фанкист. Когда этот коп вошел в кабинет, она спокойно сидела на стуле и курила.

Я вернулся домой в странном возбуждении, даже порция двойного виски не способна была так взбудоражить меня. Я совершенно не мог понять, почему Фанкист сделала это. Во всяком случае, не похоже, чтобы она застрелила его из ревности. Вся сцена была заранее продумана.

Наутро газеты пестрели сообщениями об убийстве. На первых полосах красовались портреты Рабенера и Фанкист. На фотографии, сделанной в тюрьме, она выглядела так же спокойно, как и в тот вечер, когда убила его. Копы допрашивали ее часами, но ничего добиться так и не смогли. Эта малышка оказалась им не по зубам.

За неделю до начала суда мне удалось поговорить с капитаном полиции, ведшим это дело. Я застукал его в забегаловке «У Сэма», подошел к стойке и расположился рядом. Он бросил на меня свой фирменный взгляд, который специально приберегал для газетчиков, и принялся с удвоенной скоростью уминать свой сандвич.

— Так ведь и подавиться можно, капитан, — заметил я. — У меня уйма свободного времени, и мне очень хочется с вами побеседовать.

— Я уже догадался, — пробурчал он, запихивая в пасть очередной кусок. — У меня ничего для тебя нет.

— Скажите мне только вот что, — продолжал я гнуть свое. — Она заговорила?

— Ни слова, ни одного чертова слова!

— Хорошо, капитан, не хочу больше вам мешать. — Я поднялся. — Кстати, та рыженькая, с которой вы провели прошлую ночь, очень даже ничего. У вас отличный вкус!