– Запускай, – бубню, прежде чем сделать глоток своего отменного кофе.
– Александр Игнатьевич, доброе утро! – выпаливает Мельников, едва успев закрыть за собой дверь.
Красный, вспотевший и, как обычно, дерганный.
– Не похоже, что оно у вас доброе, – замечаю я, вдавливая в столешницу локти и опуская на сцепленные кисти подбородок.
– Конечно, недоброе! – тут же взрывается один из ведущих специалистов мукомольного завода. – Александр Игнатьевич, сколько это будет продолжаться? Я понимаю, что у нас по менталитету так положено: кто пашет, того и погоняют. Но я физически не могу сделать больше, чем мы перерабатываем сейчас! Мне что – молоть зерно без лабораторных проверок?? Есть конкретные процессы…
– А было указание перерабатывать больше? – перебиваю его я.
Этот прямой, несколько жесткий по тону вопрос вызывает у Мельникова затяжной ступор.
– Так, а… – выдает все еще растерянно. – Так, а что мне делать с судном? Это же оплата простоя на сотни тысяч… Если не на миллионы…
– Сколько вам нужно дней, чтобы подготовить указанную в договоре партию?
– Ну, дня четыре…
– При учете сорокапроцентного премирования всех задействованных рабочих справитесь за два?
– Э-э-э… Думаю, да… – бормочет практически шепотом. Промокает платком взмокший морщинистый лоб, вздыхает и добавляет уже увереннее: – Да, справимся.
– Так в чем проблема? Идите работать.
– А что с косяком в договоре? Это все Юдина!
– Я с ней разберусь, – спокойно закрываю и этот вопрос. И повторяю: – Идите работать. И на будущее: давайте как-то спокойнее. Никто не умирает. Все поправимо, если думать трезво и решать вопрос.
– Э-э… Да… Простите… Вы правы, Александр Игнатьевич.
Как только Мельников уходит, набираю стивидора.
– Антон Павлович, впустите в порт Сирию. Временно к мелководному причалу. Войдут же?
– Пустые войдут. Но грузить там нельзя.
– Отлично. Мелководные у нас почти всегда свободны, а перед погрузкой отбуксируете к нужному глубоководному. Сейчас задача – дать экипажу возможность выйти в город. У нас будет два дня простоя. Давайте по-человечески.