Косили овес, поспевший заодно с брусникой. Под кровлями изб краснели развешанные гроздья рябины. Журавли собирались на болотах уговор держать, каким путем в Ирий лететь. Однажды днем, когда Мальфрид все же вышла в лес с Бером и челядинками по грибы, она видела удивительное: над болотиной старый журавль учил молодого летать. Две птицы парили над прогалиной, делая в воздухе развороты, снижаясь почти до земли и вновь взмывая ввысь. Молодая следовала за старой, подражая ей. Мальфрид тихо ахала от восхищения: за всю свою жизнь она провела в лесу только две осени, но такого ей наблюдать еще не приходилось.

Прошлой осенью она вовсе ничего не видела, кроме пеленок, которые надо было мыть, и дичи, которую надо было потрошить. Если Мальфрид думала о тех днях, ей вспоминались собственные руки – огрубевшие, то в крови, то в золе. Только что миновал год с рождения Колоска, но та Малуша, что жила в избушке медведя, уже казалась ей «одной девкой» из сказки.

Жатва в этих краях заканчивалась чуть ли не на месяц позже, чем в теплой земле Полянской. Но вот все снопы были увезены с полей, в Перыни назначили пир по случаю дожинок. Все сразу снопы здесь не молотили, хранили урожай в скирдах, обмолачивая понемногу в продолжение зимы, но из обмолоченного было видно, что урожай вышел неплох: где сам-восемь, где сам-двенадцать, а где и сам-пятнадцать. Сванхейд делала запасы: за серебро, скот, хорошие железные изделия покупала рожь и пшеницу у тех хозяев, кто сеял на выжженных делянках и получал до сам-восьмидесяти. Только такие делянки и позволяли запасаться на будущие, тощие годы, и торговать излишками. Остальным, сеявшим на притеребах, хорошо бы до Карачуна хватило хлеба.

На обряды и угощения в честь дожинок варяги, не имеющие в волости своих пахотных угодий, не ходили. Зато собрались все старейшины Поозёрья со своими большухами. Осенью не девы, но зрелые жены и самые многочадные матери приносили в дар на Волховой могиле венки из колосьев и величали последний «Велесов» сноп. Сам Волхов идол стоял обвитый жгутом из колосьев, и до ночи в обчинах звучали голоса, пахло пирогами, блинами из новой муки, жареным мясом, слышалась гудьба гуслей, рожков, сопелок. Жатва – роды земли; те самые бабы, что принимали у земли-матушки ее хлебное дитя, теперь плясали в кругу, пели, ожидая скорых свадеб сыновей:

Через день после пира к Сванхейд прибежали с причала: приехал из Перыни Дедич и просит допустить его к хозяйкам. Сванхейд велела звать его и послала за Мальфрид. Та только еще встала и была бледна, но все же вышла в гридницу. Она догадывалась, зачем он пришел. С той ночи, проведенной в белом шатре, Мальфрид ни разу не видела Дедича. Да и сейчас ждала с волнением, не зная, как говорить с ним. По человеческому счету меж ними ничего не изменилось, они по-прежнему были друг от друга далеки, как всякая дева из варяжского городца и родовитый жрец из Перыни. Но была у нее новость, которую ему пришло время узнать…