Стоя выше по склону, Сигват имел немалое преимущество, но это же положение делало его уязвимым: он всем весом тела вынужденно опирался только на одну ногу. Ту самую, которую Велебран подрубил. Нога подломилась, и Сигват неловко сел на землю. Его глаза в прорезях шлема были вытаращены, рот широко раскрыт. И в этот распахнутый рот, обрамленный заплетенной в косички светлой бородой, как носили все мужчины в семье, Велеб всадил конец своего меча – таким движением, будто колол копьем. Рейнское лезвие прошло через язык, пробило гортань, шейные позвонки и остановилось, лишь упершись в бармицу шлема.

Тело от толчка опрокинулось на спину. Велебран с трудом поднялся, постоял, переводя дух, потом уперся коленом в грудь Сигвата и вытащил клинок, накрепко засевший в шейных позвонках. Изо рта покойного выплеснулась кровь, заливая бороду и растекаясь по жухлой траве на кургане.

Велебран поднял меч к лицу и осторожно провел языком по плоскости своего клинка, слизывая кровь врага и перенимая его силу – свою главную добычу, которая могла быть взята только им самим. Потом отбросил разбитый щит и разжал пальцы мертвеца, все еще сомкнутые на рукояти меча. «Корляг» у Сигвата был хороший – нырядный, с полосами серебра и меди на крестовине и треугольном навершии.

С двумя мечами в руках Велеб вновь поднялся на площадку и встал на вершине, единственный живой перед идолом Волха, один между богами и людьми. Кольчуга на его груди была повреждена, часть колечек разрублена и окрашена кровью. Издали было неясно, насколько рана тяжела; иным из словен, непривычным к таким зрелищам, мерещилось, казалось, будто он тоже мертв, но почему-то не падает. Кровь была на лице его, на шлеме, на плечах – будто он прошелся под кровавым дождем. От жути пробирала дрожь. Будто сам древний Волх, пробужденный потоком жертвенной крови, вдруг выбрался из могилы в белый свет, во всем цвете своей пугающей бессмертной мощи…

Велебран постоял так несколько ударов сердца, полной грудью вдыхая весенний ветер с запахом сырой земли и сухих трав. А потом, сойдя с грани между жизнью и смертью, стал неторопливо спускаться по тому же склону, по которому раньше взошел.

Внизу разливалось людское море, но стояла тишина. Люди молчали, не в силах опомниться после увиденного.

* * *

Когда лодья подошла к причалу Хольмгарда, Мальфрид уже ждала там. На ее голову был накинут положенный темный платок «полупокойницы», но никакой обычай не мог удержать ее в углу, где она чуть не умирала от волнения и тревоги. Давно перевалило заполдень, но она стояла бы здесь до ночи, если бы понадобилось. Большая часть мужчин Хольмгарда уехала в Перынь, но и женщины, отрываясь от своих дел, нередко вглядывались в серо-голубую даль Волхова.