— Алекс… — начинает, но я её перебиваю.

— Ты сейчас наверняка начнёшь говорить, какое я дерьмо, — выдыхаю. — Так и есть.

Мля. Не умею я извиняться, но, кажется, придётся.

— Заполучил тебя такими грязными методами. Но у меня есть объяснения. Представь, что я почувствовал, когда к девушке омерзения не ощущал?

— Ты мог и другими путями подойти ко мне, — до того мягкие черты лица хмурятся. — Не обязательно было нанимать бандитов, один из которых к тому же, ударил меня по лицу!

— Он поплатился за это, — напоминаю ей.

— Я вот этого не заметила, — пытается сделать шаг назад.

Точно. Она же его видела. Но просто не в курсе, что у него было сломано несколько рёбер. И явно не заметила травмированные пальцы на ногах и руках. Лично же ломал их!

— Хорошо, — на мгновение я сдаюсь. Ничего ведь не докажешь. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, чтобы ты простила меня?

Иду ва-банк. Направляясь сюда, я не знал, что говорить. И до сих пор не знаю. Думал просто схватить её и увезти, но… Опять пойду не так. Она начнёт кричать, что я её ущемляю и веду себя с ней, как со своей собственностью.

— Кроме того, чтобы ушёл.

— Вот ты снова не даёшь мне выбора… — огорчённо выдыхает.

Сжимаю зубы и начинаю закипать.

— Вот просто покажи мне хоть одну девушку, — машу перед ней агрессивно пальцем. И плевать, что думают столпившиеся вокруг студенты, наблюдающие за двумя людьми, что сейчас кричат друг на друга на немецком. — За которой бы я полетел в холодную Россию, а? В одной рубашке. Потерялся в одном из районов и отбивался деньгами от цыганок? Тебе это ни о чём не говорит?

Виолетта чуть смягчается, но, кажется, для неё этого мало.

— Только то, что ты — эгоист, — шипит, толкая меня в грудь. — О себе ведь заботишься. Ты же только со мной не брезгуешь.

— А ты этим и пользуешься, — догадываюсь сам. — И сейчас делаешь всё, чтобы я извинился.

— Именно, Рихтер! — слишком эмоционально вскрикивает. — Я хочу извинений! Обычных! Услышать то, что ты сожалеешь! И никогда больше не будешь играть со мной такими грязными методами! И перестанешь считать меня своей шлюхой!

Её последние слова бьют молотком по затвердевшему вмиг сердцу. Херачат по нему, превращая в острые осколки.

— Я никогда не считал тебя своей шлюхой, — едва не рычу. Нависаю над ней сильнее. А она стоит, как маленький и отважный пёсик, что не трогается с места и скалит зубы. Поднимает гордо подбородок. — И просто шлюхой тоже.