– Я собираюсь трудиться над супом в пределах моей кухни, – отрезала Дария. – Кстати, чуть не забыла!.. – И она ненадолго выбежала на кухню, чтобы положить в кухонный комбайн стебли лука-порея. Всю неделю она обжаривала мясо, шинковала зелень, тушила овощи и колдовала над десертами. С самого начала Дария заявила, что угощение на свадьбе Мины должно быть исключительно домашнего приготовления – никаких ресторанных блюд! Она хорошо помнила свадьбу Хумана, которая проходила в снятом ресторанном зале, с готовыми блюдами и ненавязчивой музыкой. Тогда обо всем позаботились родители невесты, но торжество получилось типично американским. А свадьба Мины – в доме Дарии, с домашними блюдами, друзьями и родственниками – должна быть традиционной, иранской.
Ровно в четверть двенадцатого Мина вернулась домой от парикмахера. Ее черные прямые волосы были слегка подстрижены на концах, вымыты и высушены феном, но никак не уложены.
– И это все? – удивилась Дария.
– Это все, – коротко ответила Мина, и мать прикусила язык, чтобы не высказать дочери все, что она думает о ее прическе, которая выглядела совсем не как прическа, а также о том, что невестой нормальная женщина бывает только раз в жизни (Аллах милостив!), поэтому ее волосы должны быть накручены, начесаны, подколоты и закреплены лаком.
– Это все, – повторила Мина, бросая на кресло ветровку.
Глядя, как дочь поднимается по лестнице на второй этаж, Дария вдруг ощутила острое желание догнать ее, обнять покрепче и прошептать: «Мина-джан, куда ты от меня уходишь?! Тебе вовсе не обязательно выходить замуж! Ты можешь остаться в этом доме, со мной! Зачем тебе это нужно – ежедневная готовка, капризные дети, томительные ночи рядом с храпящим мужем? Зачем?! Разве тебе было плохо со мной, с нами? О, Мина-джан, не уходи, останься моей маленькой девочкой – навсегда!»
Но она, конечно, ничего такого не сказала, хотя это и стоило ей невероятного напряжения воли. Вместо этого Дария даже прикрикнула на Мину, чтобы та пошевеливалась, потому что скоро начнут съезжаться гости.
На кухне Дария подвязала фартук и попыталась найти утешение в своих сковородах и кастрюльках, в большом чугунном котле с плотной крышкой и привезенном из Ирана сотейнике. В ход пошло все. Она тушила, варила, жарила и парила, толкла грецкие орехи для соуса к кисло-сладкому
Потом Дария услышала шум наверху. Загудели трубы, зашумел унитаз. И по какой-то непонятной ассоциации она вдруг вспомнила собственную свадьбу – маленькое окно в спальне Меймени, из которого сочился какой-то гадкий желтый свет, и она сама перед туалетным столиком, втирающая румяна в мокрые от слез щеки. Тогда ей очень хотелось быть совсем маленькой, чтобы протиснуться в это крошечное квадратное окно и удрать, исчезнуть, но гости уже собрались в гостиной, и Дария отчетливо слышала, как они поздравляют Меймени и Ага-хана. Тогда ей было всего девятнадцать и она была совершенно не готова принять тот подарок, который приготовила ей мать. Парвиз… Нервный, угловатый, тощие запястья торчат из манжет рубашки, на лице еще видны зажившие следы юношеских прыщей… Из спальни Меймени Дария выходила, словно приговоренная на казнь.