— ЗАСУНЬ ЭТУ ШАЙБУ ЕМУ В ЗАД!

Я морщусь, представляя эту картину. Не думаю, что телевизор его слышит, но он, видимо, убежден в обратном. Если его любимая команда выиграет, то наш вечер будет хорошим. Забавно, как совершенно незнакомые люди, которые не являются членами твоей семьи, могут повлиять на то, будешь ли ты сегодня любимым ребенком.

Проходя на кухню, я сразу замечаю маму — она готовит ужин. Ее темно-русые волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, черты лица расслабленные, но в глазах отражается задумчивость. Она выглядит великолепно даже в домашней одежде и фартуке, ее движения изящные и легкие. Моя мама безумно нежная и добрая душа — в ее объятиях даже самый разгневанный человек сможет утолить свой пыл. Наверное, поэтому они с папой уже столько лет вместе. Она единственная, кто может его успокоить, хотя бы иногда.

В воздухе витает прекрасный аромат… Что это? Не могу понять.

— Привет, мама. Что готовишь? Запах просто чудесный.

Она отрывает свой взгляд от плиты, и на ее лице расцветает улыбка.

— Аннабель! Привет, детка. — Она поворачивается ко мне, когда я подхожу и целую ее в щеку. — Готовлю? Ой, не думаю, что ты будешь счастлива услышать название этого блюда, но я обещаю — это будет вкусно!

Мама так искренне и взволнованно смотрит на меня, что я не могу не усмехнуться оттого, как она переживает из-за обычной еды. Хотя в нашем доме это неудивительно.

— Мама, ты же знаешь, что я съем… Э-э-э… Что бы там ни было. Даже если это будет рыба.

— Ну что ж, теперь тебе действительно придется все съесть, потому что это рыба. — Из нее вырывается смех.

— О нет, я беру свои слова обратно. Черт, это несправе…

— Аннабель, язык, — прерывает она меня и поднимает указательный палец к губам в знак того, что мне нужно следить за своей речью. А затем кивает головой в сторону гостиной. Все мы понимаем, что это значит.

— Ладно. О мой бог! — наверное, излишне драматично продолжаю я. — Несправедливо делать так, что даже рыба пахнет вкусно! Признавайся, женщина, ты фея? — Я хмурюсь и с наигранной сердитостью смотрю на нее.

— Ну, я бы назвала себя ведьмой. Красивой, умной и обаятельной ведьмой.

— И явно очень скромной. — Мы обе тихо смеемся.

Услышав приближающиеся тяжелые шаги, я замираю. Наш смех постепенно стихает. Папа заходит на кухню с озадаченным выражением лица.

— Что вас так развеселило? Аннабель, давай-ка, поприветствуй отца. — Он выжидающе смотрит на меня. Я подхожу к нему и целую в щеку, после чего говорю:

— Привет, папа. — Мой голос тихий, потому что я все еще пытаюсь оценить его настроение. — Представляешь, мама приготовила рыбу и она безумно вкусно пахнет. Я считаю это абсолютным преступлением, потому что теперь мне придется ее съесть.

— Ты должна ее съесть в любом случае. Тут не ресторан, где есть много блюд на выбор. — В его тоне нет злости или гнева, но мое веселье моментально улетучивается.

— Да, папа. — Я делаю паузу, но затем продолжаю, стараясь разрядить обстановку: — Согласись, что мама обладает какой-то магией. Тебе так не кажется? Эта женщина говорит, что она ведьма. — Из нас с мамой снова вырывается тихий смех.

— О, она определенно ведьма! — Наконец он тоже присоединятся к нашему веселью. Я радуюсь, но в глубине души понимаю, что ненормально настолько ждать и приветствовать любую его положительную эмоцию.

— Аннабель, позови свою сестру, будем садиться ужинать. — Мама смотрит на меня, вытирая руки полотенцем.

Я бегу к подножью лестницы, ведущей на второй этаж дома, и кричу:

— Авро-о-о-о-ора, спускайся! Проснись и пой, принцесса.

— Аннабель, так бы и мы могли ее позвать. Тебя слышат на другом конце Бристоля, — с укором произносит папа.

Мы усаживаемся за стол, но не приступаем к еде, дожидаясь Аврору.

— Извини, — вздыхаю я, — но зато ее скорость увеличивается в два раза, если ее назвать принцессой.

— Кстати о скорости. Почему ты только сейчас вернулась домой? Думаю, результаты теста были неутешительными и тебе нужно заниматься. Вместо этого ты где-то пропадала.

Я жую внутреннюю сторону щеки и, с трудом, но выдерживаю его взгляд.

— У меня была тренировка.

Если раньше меня было слышно на другом конце Бристоля, то теперь себя не слышу даже я. Настолько тихо говорю эти слова. Слова, которые вообще лучше не произносить. Но он раскроет ложь быстрее, чем мне удастся ее придумать, поэтому сказать правду безопаснее. И вот я нарушила третье правило этого дома: сказала то, что его спровоцирует. Делаю вдох, готовясь принять все, что последует далее.

— Великолепно. — Он рассматривает меня, краска заливает его шею и поднимается выше, а в глазах зажигается огонь. — У тебя должна быть подготовка к поступлению в Гарвард, а не тренировка с кучкой неодаренных умом девочек в тряпках и мальчиков в лосинах. — С каждым словом его голос повышается, а лицо морщится.

Слова вылетают из меня раньше, чем мой мозг успевает отфильтровать их:

— Получается, что я тоже неодаренная умом, если состою в этой кучке неодаренных.

Вот и все — точка невозврата пройдена, остается только принимать последствия. Папа устремляет свой взгляд на меня и ударяет кулаком по столу. Если бы взглядом можно было убивать, я была бы мертва.

Мама вздрагивает, но остается спокойной и с натянутой улыбкой гладит его по спине.

— Дорогой, успокойся. Не стоит нервничать, у тебя больное сердце.

У него его нет, — хочу сказать я, но оставляю это при себе.

— Ты… ты… — гневно пыхтит он, метая в меня молнии своими сузившимися глазами. — Ты позоришь нас. Меня. Я сделал все, чтобы моя дочь могла достичь высот, успеха, но она вытирает обо все ноги и делает то, что ей заблагорассудится, не задумываясь о своей семье.

Гнев и обида переполняют меня, пульс стучит в висках. Я чувствую, как руки начинают дрожать, а слезы застилают глаза. Нет, нет, нет, я не могу заплакать, все станет только хуже — это еще больше его разозлит. Я не могу. Гнев уступает место панике, воздуха становится все меньше. Здесь слишком душно. Мою грудь будто сжали невидимыми руками, и я не могу сделать ни единого вздоха. Тело каменеет, слух притупляется, а в глазах появляются черные точки от нехватки кислорода.

Теплые ладошки касаются моих щек, и мягкий голос слышится будто издалека. Я знаю этот голос: нежный, добрый, окутывающий своим теплом и медленно возвращающий меня в сознание.

— Анна, все хорошо, я здесь. — Аврора гладит меня рукой по щеке, а затем прижимается к ней своей. — Щечка к щечке, Анна.

— Щечка к щечке, Рора, — на выдохе говорю я, вновь обретая голос.

— Аврора, отойди от нее. Все в полном порядке, не нужно ее жалеть. Она очень хорошая актриса, не так ли, Аннабель? — произносит папа своим раскатистым басом, пытаясь скинуть руки мамы, которые безуспешно пытаются укротить его гнев.

— Майк, пожалуйста, это всего лишь мелочи. Давайте все успокоимся. Ты же знаешь, что она умница, будет заниматься и обязательно сдаст все экзамены на отлично. — Мама смотрит на меня, взглядом давая понять, чтобы я не произносила ни слова. — Дай ей время. Она старается, разве ты этого не видишь?

— Недостаточно. — Он бросает на меня взгляд, в котором нет ничего кроме разочарования, и выходит из кухни.

Вот так за пять минут наш вечер превратился в дешевое телевизионное шоу.

Добро пожаловать в семейство Андерсон.

Я лежу в своей кровати, мысленно возвращаясь к произошедшим за сегодня событиям. Узнав результаты теста, я сразу представила реакцию папы. Но одновременно с этим на меня почему-то обрушилось облегчение оттого, что балл не такой высокий. В таком случае я все-таки могу не пройти в Гарвард, а последовать своему желанию и поступить в учебное заведение моей мечты. «Королевскую академию танца» в Лондоне.

Я знаю, что этому никогда не бывать, потому что тогда отец обрушит на меня весь свой гнев. Но, самое главное, он падет не только на меня, но и на Рору с мамой. Я не готова портить их жизнь в этом доме только из-за собственных желаний.

Роре всего одиннадцать лет. Мне хочется взять весь удар на себя и не подвергать ее эмоциональным качелям отца. Он никогда не применял к нам физическую силу, но порой эмоциональное насилие намного больнее. Раны, которые он оставляет, никто не видит. Они не заживают и не покрываются коркой.

Прокручивая события дня словно кинопленку, я вспоминаю столкновение с Леви. Что он имел в виду, когда сказал, что не может видеть мои слезы?

Из меня вырывается страдальческий стон.

Я не понимаю этого человека уже на протяжении многих лет. Мне иногда кажется, что мы сами не знаем почему перестали дружить и стали друг другу чужими людьми. Я никогда не испытывала к нему искренней ненависти, просто защищалась от его нападок. Может, такой способ взаимодействия стал единственным вариантом держать хоть какую-то связь? Почему мы пытаемся быть холодными, но при каждом столкновении, неважно — эмоциональном или физическом, воздух вокруг нас становится горячим, как в преисподней?

Вопросы, ответы на которые из нас двоих, наверное, не может дать никто.

Я погружаюсь в воспоминания, возвращаясь в тот день, когда он впервые отверг меня.