Даже сейчас я не понимаю, как у меня хватило сил поверить в возможность счастья других и улыбаться перед камерой. В тот период я часто воспринимала счастливые истории любви как удар ножом в самое сердце, а менее счастливые – как суровое подтверждение собственных неудач на этом поприще.

Тем не менее я всегда сохраняла профессионализм. Все начиналось с макияжа – я редко смотрела на себя в зеркало, ибо мне было все равно, как я выгляжу, это ровным счетом ничего не меняло. Затем выходила из гримерки на съемочную площадку. Все ждали ведущего. Иногда долго, очень долго. Когда он приходил, шоу начиналось. Меня он приветствовал кивком головы. Мы не были знакомы ни лично, ни профессионально. Продюсеры просто решили, что я хорошо смотрюсь в кадре, ведущий согласился. Этого достаточно. На съемочной площадке он часто вел себя со мной с поверхностным дружеским покровительством. Какой бы ни была тема, я всегда находила слова. И это сильно удивляло даже меня саму. На каждый вопрос у меня был готов ответ. Я почти не готовилась заранее. Просто настраивалась на каждого гостя и давала советы. Иногда ведущий хвалил меня за ответ или замечание, которое казалось ему справедливым. Вот, собственно, и все. Когда шоу заканчивалось, он уходил в гримерку, а я – к себе домой. Иногда в один день записывали сразу несколько выпусков подряд, что было одновременно прекрасно и утомительно. Но мне нравилась эта усталость: ощущая острую необходимость погрузиться в сон, я чувствовала себя живой.

На самом деле мне трудно было осознать, что часы, проведенные там, под светом софитов, станут достоянием широкой публики. Я всегда удивлялась, когда меня узнавали на улице, и это постоянно и часто неуместно напоминало, какая у меня странная работа. Возможно, в глубине души я чувствовала, что хаос, царящий в личной жизни, не дает мне права говорить о любви. Однако легкость, с которой я говорила о ней, компенсировала мою неуверенность.

Образовавшаяся в душе пустота сделала меня моим собственным подопытным кроликом. Любая эмоция могла пригодиться в этой другой жизни. Именно так я и нашла нового любовника.

В тот день, как и в любой другой, я собиралась говорить о любви, но с более легким сердцем и телом, наполненными новыми эмоциями, или, скорее, забытыми старыми. Шли дни, я позволила себе отдаться на волю легковесного энтузиазма Симона. Ночевала у него, редко бывала дома, каждый день покупала необходимое. Носила одежду со съемок. Жила с беззаботностью девушки в отпуске, в отпуске от самой себя. После работы думала только об очень простых вещах, например что съесть, с кем сегодня заняться любовью или как провести вечер и выходные.

Очень быстро нашла квартиру в районе, о котором говорил Симон. Очень быстро он продал мою мебель, картины, машину. Очень быстро я переехала.

2 Накануне того дня

2

Накануне того дня

Я разрушу до основания

Мои чувства и воспоминания…

Матрас, круглый столик, два стула и пианино – вот и вся обстановка моей скромной квартирки в самом центре Парижа. А еще там был камин, и я с нетерпением ждала прихода зимы, чтобы услышать, как в нем потрескивает огонь. Когда вокруг тебя ничего, кроме пустоты, ее нужно чем-то заполнять. Человеку плохо жить в пустоте.

Заполнить окружающее пространство оказалось довольно просто: я купила новые вещи. И первые ощущения новизны раз за разом доставляли много удовольствия. Первый кофе в этой чашке, первая ночь на этом постельном белье, первый душ и тело, первый раз закутанное в это полотенце. Справиться с пространством оказалось легко, а вот с разумом дела обстояли гораздо сложнее. Поначалу я искренне верила, что полностью опустошила проданную с молотка, как все мои вещи, память, что каждое воспоминание нашло своего покупателя. Конечно, я прекрасно понимала: не все так просто, но хотелось в это верить.

Они пришли, вернулись, отголоски любви.

Через несколько дней после того, как я обжилась на новом месте, Симон начал периодически оставаться ночевать у меня. Я с удовольствием принимала его в своем доме. Мне нравилось, когда он был рядом, но не каждый день. Однажды ночью он крепко обнял меня, как делал сто раз до этого, однако я, сначала неуловимо, а потом с возрастающей очевидностью поняла, что совсем ничего не чувствую. Тело не реагировало. Стоило это осознать и застыть с широко распахнутыми глазами рядом со спящим Симоном, как я вспомнила другого мужчину: его запах, нагое тело, затем одетое, одетое в воспоминания, воспоминания о нас, слезы.

Проклятая только-только успокоившаяся боль вновь проснулась в эту ночь.

Несколько долгих часов до рассвета, пачка сигарет – и беззаботность нескольких недель растаяла как дым. Сменить постельное белье легче, чем человека, лежавшего на нем.

Тем не менее я решила не разрывать отношения, лишь реже встречаться, хотя наши свидания с каждым разом приносили мне все меньше и меньше удовольствия. Симон был ширмой, дамбой, которая не позволяла прошлому стереть меня с лица земли. Увы, его хорошее настроение больше мне не передавалось. Тем не менее я старалась сохранить некую видимость благополучия. Он все прекрасно понимал и тоже хорошо это скрывал. Отрезвев от иллюзий, я замерзала на его скутере, была холодна в постели, словно внутри меня вновь медленно наступала осень.

Но удалось воспользоваться своим же советом, который я часто давала другим: не сравнивайте, избегайте любых негативных мыслей, живите настоящим моментом, таким, какой он есть. Сложная задача. Настолько, что я проводила все больше и больше ночей в одиночестве.

Боль никуда не ушла, однако притупилась. Мои слезы совершенно бессмысленны, ничего не вернуть. Наше прошлое пролетало мимо меня, как пейзаж в глазах пассажиров корабля. Памятные моменты размывались, большие воспоминания постепенно искажались.

В итоге я перестала понимать, что делать с новым этапом своей жизни. Друзей и знакомых осталось мало, многих я потеряла в борьбе. Иногда звонили, однако часто, даже слишком, чтобы спросить моего мнения или совета о делах амурных. И я играла в эту игру, хотя мне практически нечего было сказать. Все радовались моим новым отношениям, надеялись, что они положат конец долгим горестным месяцам после разрыва. А вдаваться в подробности не хотелось. Новая любовь, новая квартира: да, у меня на руках все карты для нового начала, но как именно я должна ими распорядиться?

Знакомые думали, что я веду удивительный и насыщенный событиями образ жизни: хожу на вечеринки, свидания, общаюсь с известными личностями, что я востребована. При моей профессии им это казалось само собой разумеющимся.

Только меня никогда не приглашали на такие мероприятия, я мало с кем контактировала и быстро уставала от общества.

Я стала дичиться людей, отчасти из-за моих обязанностей, но в основном от усталости. Словно ребенок с обломками разбитой игрушки в руках, я не знала, как собрать в одно целое кусочки собственной жизни.

Прошел месяц после переезда, а у меня так и не нашлось времени изучить новый район. Я бродила по кварталу Марэ как туристка и каждый раз удивлялась, насколько это близко к моему дому. Меня изумляла возможность возвращаться домой со съемок ночью по набережной Сены. Именно этого и хотелось: людской муравейник, на улице везде, постоянно, даже вечером, непрекращающаяся городская суета, позволявшая чувствовать себя живой среди живых.

На работе я этого не ощущала. Студия располагалась в подвальном помещении, без дневного света, без ощущения времени. Спускаясь по ступенькам к съемочной площадке, я переступала границу другого мира. Мира напускных образов и искусственно созданных личностей. Там люди не являлись теми, кем были на поверхности, превращаясь в тех, кем их хотели видеть. Рельеф жизней распрямлялся, истории искажались, они погружались в искусственность, имитировавшую их существование. Гости, визажисты, техники – все казались отрезанными от повседневности. Впрочем, и я сама была не более чем сублимированной проекцией самой себя. Именно это и вызывает пристрастие к такого рода деятельности. Дело не столько в свете софитов или в том, что мы делаем там внизу, прежде чем оказаться перед объективом. А просто в том, что жизнь снаружи перестает существовать в привычном виде, видится ничтожной. Я отражаюсь в кривом зеркале себя самой, становлюсь другой, искусственно улучшаюсь, и на мои слова реагируют аплодисментами. Но в тот самый момент на самом деле чествуют не меня, и в этом заключается нарциссическая ловушка.

Я в нее не попадалась. И дело не в моей силе или ясности ума. Просто, когда я поднималась по ступенькам, ведущим со съемочной площадки, мне казалось, что этого всего никогда не было, это сон. На следующий день я уже не помнила, о чем слышала и что говорила. Именно проведенное там время казалось ничтожным. К тому же я чувствовала острую нехватку энергии жизни, а не какой-то химеры.

Зато ведущий, и мне это было очевидно, делал все, чтобы съемка длилась как можно дольше, он не хотел возвращаться наверх – реальный мир давно перестал его интересовать.

При этом, надо признать, в нерабочее время и в отсутствие Симона меня часто охватывала гнетущая тоска. В голове роилась туча вопросов. В чем смысл каждого дня, каждого часа, каждого слова? Моя жизнь, осиротевшая без той увядшей любви, казалась пустой, и ее не могли заполнить ни вещи, ни мебель, ни чашки. Почему? Может, я обманываю сама себя, может, заблудилась в новой жизни до такой степени, что забыла о главном или первостепенном? Какой смысл в работе, все больше и больше походившей на шумный маскарад, в котором я принимала участие с притворным энтузиазмом? Не превращается ли сама жизнь в этот маскарад?