Людям не свойственно дожидаться разрешения – они просто делают, что должны. Даже африканские рабы в ранний период американской истории изобрели свою разновидность брака, которая бросала откровенный вызов существующим порядкам: «свадьбу с метлой». В ходе этой церемонии жениху и невесте достаточно было перепрыгнуть через метлу, наискосок поставленную в дверном проеме, и они уже считались женатыми. И никто не мог запретить рабам проводить этот тайный ритуал, когда их никто не видел.

Так вот, если рассматривать западный брак в таком свете, сама его сущность меняется – а лично для меня эти изменения хоть и едва заметны, но поистине революционны. Вся историческая перспектива словно смещается на одно тонкое деление и вдруг обретает совершенно иные очертания. Законный брак вдруг начинает восприниматься не как институт (строгая, неподвижная, закоснелая, бесчеловечная система, навязанная беспомощным людям органами, обладающими властью), а как довольно отчаянная уступка (лихорадочная попытка беспомощной системы контролировать неуправляемое поведение двух обладающих огромной властью людей). И выходит, что вовсе не мы, люди, должны идти на невыгодные уступки, чтобы подстроиться под институт брака, а институт брака должен меняться, порой в ущерб себе, чтобы подстроиться под нас. Потому что «они» (власть имущие) так ни разу и не смогли помешать «нам» (двум людям) соединиться и создать собственный тайный мир. И у «них» не осталось выбора, кроме как разрешить «нам» вступать в законные браки, какую бы форму они ни принимали, – несмотря на все ограничивающие приказы. Правительства всего лишь плетутся в хвосте, едва поспевая за людьми, отчаянно и запоздало (а порой безуспешно и даже комично) насаждая правила и традиции вокруг поступков, которые мы и так всегда совершали, нравится им это или нет.

Вот и выходит, что я все это время читала книгу задом наперед. Ведь предположение, что брак изобрело общество, а потом каким-то образом заставило людей вступать в союзы, попросту абсурдно. Это все равно что заявить: сначала общество придумало дантистов, а потом заставило людей отрастить зубы. Это мы изобрели брак. Мы, влюбленные пары. И мы же изобрели развод. И супружескую неверность, и романтические страдания. Да что уж там – мы изобрели все это сопливое безобразие: любовь, близость, утрату влечения, эйфорию и неудачи в любви. Но самое главное наше изобретение – то, что больше всего выводит из себя авторитеты, и то, что мы продолжаем упрямо отстаивать, – это стремление охранять свою частную жизнь. Поэтому выходит, что Фелипе в некоторой степени был прав. Брак – это действительно игра. «Они» (отчаявшиеся правители) устанавливают правила. Мы (простые бунтари) их послушно соблюдаем. А потом идем домой и все равно делаем все, что захотим.

Вам не кажется, что я пытаюсь себя уговорить?

Но так оно и есть – я действительно пытаюсь себя уговорить.

Вся эта книга, до последней страницы, была моей попыткой прочесать сложную историю брака в западном обществе и найти в ней для себя хоть одно маленькое утешение. Но не всегда это просто сделать. В день своей свадьбы (это было тридцать лет назад) моя подруга Джин спросила свою мать: «Всем невестам так страшно выходить замуж?» А ее мать ответила, спокойно застегивая белое платье дочери: «Нет, милая, не всем. Только тем, кто думает».

Что ж, я думала очень много. Мне нелегко было смириться с идеей замужества, но, наверное, и не должно быть легко? Наверное, даже хорошо, что мне понадобилось уговаривать себя выйти замуж, – причем активно уговаривать. Особенно если учесть, что я женщина, а женщинам в браке всегда приходилось несладко.

В некоторых культурах эта необходимость уговорить женщину вступить в брак понимают лучше остальных. Кое-где необходимость горячего убеждения даже превратилась в ритуал – или своего рода искусство. В Риме, в рабочем квартале Трастевере, до сих пор сильна традиция, согласно которой, если юноша хочет жениться на девушке, он должен при всех исполнить серенаду у дома любимой. Он должен молить ее согласиться выйти за него, распевая прямо на улице, на виду у всех. Разумеется, эта традиция сохранилась во многих средиземноморских странах, но в Трастевере ее воспринимают со всей серьезностью.

Сцена всегда начинается одинаково. Молодой человек подходит к дому избранницы с группой друзей с гитарами. Встав под окном девушки, парни на местном грубом диалекте начинают орать песню с довольно неромантичным названием: «Roma, nunfa'lastupida stasera!» («Рим, не будь сегодня идиотом!»). Ведь дело в том, что юноша обращается не напрямую к девушке – он не осмелился бы это сделать. То, чего он добивается (ее руки, жизни, тела, души, преданности), имеет слишком великую цену, чтобы просить об этом в лоб. Нет, вместо этого он обращается ко всему Риму – и искренне, упрямо, грубо, в высшей степени эмоционального отчаяния выкрикивает обращение ко всему городу. Всем сердцем он умоляет город помочь ему уговорить свою избранницу выйти за него замуж.

«Рим, не будь идиотом! – поет юноша под окном девушки. – Помоги мне! Разгони тучи и приоткрой лунный лик для нас двоих! Пусть самые яркие звезды вспыхнут на небе! Дуй, проклятый западный ветер! Наполни воздух ароматом! Пусть улицы пахнут весной!»

Когда первые аккорды знакомой песни разносятся по кварталу, все его жители припадают к окнам, и начинается потрясающее вечернее представление с участием зрителей. Все мужчины, услышав песню, высовываются из окон и трясут кулаками в небо, проклиная Рим за то, что тот не слишком спешит помочь парнишке с его просьбой. Они хором ревут: «Рим, не будь идиотом! Помоги ему!»

Потом девушка – объект желания – подходит к окну. В песне ей тоже отведен куплет, но поет она совсем о другом. Когда настает ее очередь, она тоже умоляет Рим не быть идиотом. Она тоже умоляет город помочь ей. Но ей нужна помощь совсем иного рода. Она молит, чтобы Рим дал ей силы отклонить предложение о замужестве.

«Рим, не будь идиотом! – умоляет она. – Снова закрой тучами луну! Спрячь эти яркие звезды! Хватит дуть, проклятый западный ветер! Уйдите, весенние ароматы! Помогите мне устоять!»

А потом все женщины квартала высовываются из окон и начинают громко подпевать: «Пожалуйста, Рим, помоги ей устоять!»

Между мужскими и женскими голосами разыгрывается отчаянная схватка. Сцена становится такой напряженной, что, честно, создается впечатление, будто женщины Трастевере молят пощадить им жизнь! Что удивительно, при взгляде на мужчин Трастевере создается точно такое же впечатление.

Однако в пылу этой схватки легко упустить из виду главное – что все это просто игра. С первого аккорда серенады всем прекрасно известно, чем эта история кончится. Если девушка вообще подошла к окну, если бросила хоть один взгляд на парня на улице, – значит, всё, предложение уже принято. Согласившись сыграть роль в общем спектакле, девушка показывает, что любит избранника. Но из гордости (а возможно, из вполне оправданного страха) она не может согласиться так вот сразу. Она должна хотя бы озвучить свои сомнения и колебания. Она должна дать понять, что понадобится вся великая сила любви этого молодого человека в сочетании с эпической красотой города Рима, светом звезд на небе, романтичным сиянием полной луны и ароматным дуновением проклятого западного ветра, чтобы заставить ее сказать «да».

И учитывая, на что она подписывается, весь этот спектакль и все ее сопротивление вовсе не кажутся бессмысленными.

В общем, мне именно это и было нужно – громкая серенада, которой я сама себя уговаривала выйти замуж, горланя на своей же улице и под своим же окном, пока сама же не успокоюсь. Это было целью моих исканий. Поэтому простите меня за то, что в конце книги я все еще хватаюсь за соломинки и пытаюсь успокоить себя, что брак – это не так страшно. Ведь мне просто необходимы эти соломинки и это спокойствие. Как необходима была и утешительная теория Фердинанда Маунта о том, что брак, если посмотреть на него в определенном свете, является учреждением, подрывающим все общественные условности. Эта его теория стала для меня бальзамом надушу. Может быть, вам она не покажется столь замечательной. Или она вам вообще не нужна так, как мне. Да что там, возможно, в теории Маунта есть даже исторические неточности. Но я лично готова проглотить ее с потрохами. Как настоящая «почти бразильянка», я возьму один куплет из серенады и спою его по-своему – не только потому, что меня это успокоит, но и потому, что мне это нравится. Ведь таким образом я наконец найду свой маленький уголок в долгой и захватывающей истории брачных отношений. И там и брошу вещи – в этом самом уголке тихого неподчинения, из уважения ко всем упрямым влюбленным парам, которые во все времена мирились со всякого рода досадными вмешательствами, чтобы получить то, о чем мечтали: свой личный уголок, где можно было бы любить.

И когда мы с моим любимым наконец останемся наедине в этом уголке, все будет хорошо, и все будет славно, и всякое, что случится, обернется во благо.