Когда бы я ни посмотрел кинофильм, с диска или загрузив из Сети, я непременно думаю о том, как была бы счастлива Ольга, доживи она до наших дней, ведь сегодня любой фильм можно смотреть, включив субтитры. Хотя она умела читать по губам и понимать речь, больше всего удовольствия она получала от иностранных фильмов с немецкими субтитрами. И еще, когда я смотрю на картины Фейербаха и Беклина и «Расстрел императора Максимилиана» Эдуара Мане, я неизменно вспоминаю Ольгу, и я думаю о ней, если вдруг где-нибудь попадется мне на глаза автоматическая чернильная ручка или швейная машинка, особенно старая.

А еще Ольга мне вспоминается, когда происходит какое-нибудь событие, о котором она наверняка сказала бы, что вот опять получается великовато. Когда-то она насмешливо говорила, что мы, студенты, слишком широко замахнулись, ополчившись на буржуазную мораль, сегодня ее иронию вызвали бы журналисты СМИ, разучившиеся проводить расследования и подменившие их морализаторской скандальной шумихой. Думаю, она бы сказала, что здания администрации федерального канцлера, и здание бундестага, и Мемориал жертвам холокоста чересчур велики. Она бы порадовалась объединению Германии, но ей наверняка показалась бы слишком большой Европа, сильно выросшая с тех пор, да и весь глобализированный мир.

18

18

Кое-что порой напоминало мне и о Герберте.

Однажды в воскресенье – давно, наши дети были еще маленькими, – мы всей семьей гуляли по большому рынку старых вещей, и среди посуды и столовых приборов, латунных светильников и черных пластмассовых авторучек, потрепанных сумочек и галстуков я, роясь в ящике со старыми открытками, откопал старинный комплект «Немецкие кавалеристы в Германской Юго-Западной Африке». Это были раскрашенные рисунки, изображения военнослужащих колониальных войск, кавалеристов и пехотинцев: кто-то стоит на вершине холма, глядя на широкие просторы, кто-то засел в укрытии за песчаным гребнем; вот солдаты катят куда-то пушку или станковый пулемет, вот бегут в атаку, вскинув саблю или выставив вперед ружье с примкнутым штыком, и, наконец, несколько человек с разинутыми ртами – это они песни поют на праздновании Рождества; тут же и африканское деревцо, увешанное металлическими звездами. На двух открытках были изображены сцены боя: на одной бойцы на скалистом плато стреляют из положения лежа, над дулами ружей курятся белые облачка; на другой открытке кавалеристы атакуют нескольких гереро, те бегут, бросившись наутек, и валятся наземь. Кавалеристы германских колониальных войск молодцы как на подбор, у них песочно-серая форма и темно-серые шляпы, поля с черно-бело-красной кокардой заломлены кверху, и у всех лихо подкрученные усы. Поглядев на них, я понял: да уж, немецкие сердца, конечно, бились сильнее, когда взору представали эти удалые парни.

Читая об освободительной борьбе народа овамбо, о независимости Намибии, я вспоминал о Герберте; я думал о нем и тогда, когда американские и советские подводные лодки, взламывая лед, поднимались на поверхность у Северного полюса и когда советский ледокол за восемнадцать дней преодолел Северный морской путь. Был бы раздосадован Герберт? Была бы Ольга рада, когда история доказала, что предприятия Герберта были не нужны и напрасны?

Потом я прочитал в газете об экспедиции, отправившейся на Северо-Восточную Землю, ее целью было выяснить, какая судьба постигла Герберта. И это также дало мне повод вспомнить о жизни Герберта, о его службе в Африке и его честолюбивых планах в Арктике, о безрассудном решении пройти из конца в конец Северо-Восточную Землю, пустившись в плохо подготовленную и слишком поздно начавшуюся экспедицию, о ее неудаче и о напрасных попытках нескольких спасательных экспедиций разыскать Герберта и трех его товарищей, которые отправились в путь, намереваясь пересечь остров. В статье писали также о различных находках: так, норвежский охотник случайно нашел в 1937 году алюминиевый котелок, а немецкие солдаты в 1945 году подобрали на острове алюминиевые тарелки.

Эта экспедиция не обнаружила следов Герберта. Человек, потерявший ключ, может искать его только под фонарем – ведь только под фонарем достаточно света для поисков, – так что экспедиция могла вести поиски лишь там, где позволяли условия местности, но не на ледяных горах и глетчерах, на которых, вернее всего, и пропал Герберт. В отчете экспедиции говорилось об эффективных солнечных батареях, о встречах с северными оленями и белыми медведями, а также о переездах на нартах; почти все время люди с мучительным трудом пробивались то сквозь паковые льды, то в ледяной шуге, но в иные минуты на них вихрем налетало ощущение счастья. На фотографиях было много белого снега и синего неба, красные палатки, красные сани, ездовые собаки хаски с красными высунутыми языками и веселые, закутанные до глаз люди.

В моем представлении Арктика была совсем другой – бездной мрака, пустыней, в которую завело Герберта страстное влечение в дальние дали. В университетской библиотеке я нашел книги о его экспедиции, в них были только черно-белые фотографии, на которых все очень мрачно: снег и небо серые, люди и собаки точно темные тени, ландшафт едва различим, изрезан трещинами, бесприютен… Один из вернувшихся участников экспедиции Герберта, завершая свои записки, сокрушенно признает непостижимую власть жестокой природы, перед которой он готов склониться с молчаливым, исполненным ужаса почтением.

19

19

Экспедиция, не нашедшая того, что искала, и дюжина открыток, которые были напечатаны, дабы вызвать национальное воодушевление, а сегодня представляют собой лишь курьез, – какие удивительные вещи порой определяют наши пути!

Через полгода после появления статьи о безуспешной экспедиции я получил письмо от некой Адельгейды Фолькман из Берлина, просившей о встрече со мной. Отец ей рассказывал о Герберте Шрёдере и Ольге Ринке, а газетная статья об экспедиции побудила Адельгейду возобновить поиски, которые она когда-то начала, но бросила, не добившись успеха, – поиски Ольги Ринке. Теперь она обратилась в детективное агентство и нашла меня – наследника Ольги Ринке.

В те же дни пришло электронное письмо от Роберта Курца, филокартиста из городка Зинсгейм. После покупки тех открыток с немецкими кавалеристами в Африке ко мне вернулось мое давнишнее увлечение старинными открытками. Когда-то мы с женой любили гулять по вещевым рынкам, и пока она рассматривала все подряд, я шел прямиком к прилавкам, где стояли короба со старыми открытками. С тех пор я перезнакомился со всеми филокартистами и знаю, что у них существует специализация по темам, событиям и географическим ландшафтам, мне приходят сообщения о встречах коллекционеров, я знаю их журналы, интернет-страницы, чаты, я разбираюсь и в критериях, по которым определяют ценность и стоимость открыток. Но серьезным коллекционером я не стал. Серьезные коллекционеры всегда на чем-нибудь специализируются, а особенно честолюбивые мечтают составить полную коллекцию, посвященную определенной теме, скажем, надеются собрать у себя все открытки с изображением башни Барбароссы в Кифхойзере или моста Золотые Ворота в Сан-Франциско. Я же просто собирал открытки, которые мне нравились. И еще я всегда читал написанное на открытках – серьезные коллекционеры считают это ниже своего достоинства, а мне как раз нравится, когда открытки рассказывают истории.

В моей коллекции есть открытка с маяком «Бостон лайт», в сентябре 1918 года мать послала ее своему сыну в Касабланку, она пишет, что в Европе свирепствует инфлюэнца, и просит сына пока отложить возвращение в Бостон. Некий Гилберт из Белфаста в октябре 1926 года послал своему другу Хокону в Осло открытку с изображением наполненного бокала – чтобы тот не слишком задерживался в отпуске и не забыл вовремя проголосовать: я, дескать, приеду в Осло, только если норвежцы большинством голосов отменят в своей стране сухой закон. На открытке, датированной июнем 1936 года, нарисован Наполеон на острове Святой Елены: некто Джеймс посылает с этого острова привет своему брату Филу в Оксфорд и пишет о своем открытии – в почве с могилы, где был похоронен Наполеон до того, как его прах перенесли в Париж, им, Джеймсом, обнаружены следы мышьяка. И есть у меня старинная открытка с тем самым памятником Бисмарку – на ней видно, что бюст «Железного канцлера» стоит на цоколе абсолютно ровно. Однако я отвлекся.

Три года тому назад мне попалась открытка с Германским рейхстагом, дата – май 1913 года, адресат – Петер Гольдбах, адрес – Тромсё, до востребования. Продавец не помнил, откуда она у него взялась. На всех сайтах, где дают свои объявления филокартисты, я поместил вопрос: знает ли кто-нибудь продавца открыток, посланных в 1913–1914 годах до востребования в Тромсё? От ссылок, которые пришли в ответ, толку было мало, но я не сдавался и помещал свой запрос снова и снова. И через несколько дней после письма Адельгейды Фолькман с электронной почтой пришло сообщение от Роберта Курца. Он писал, что его сын недавно вернулся из путешествия по Норвегии и привез ему в подарок целую кипу открыток, которые купил в Тромсё у антиквара. Все открытки адресованы в Тромсё до востребования. Но фамилию антиквара сын Курца не запомнил.