– Ты можешь убить ее, Уилл. Можешь лишить ее шансов на новые легкие.

– Она подвергается большей опасности под анестезией, а не со мной, – выпаливаю в ответ.

– А вот и нет! – кричит Барб. Лифт замедляет ход, двери открываются. Она выходит, я за ней.

– Вы про что?

– Тревор Фон и Эми Пресли. Как и вы со Стеллой, у обоих был кистозный фиброз. – Она поворачивается на каблуках и смотрит на меня в упор. – Эми заразилась B. cepacia. – Лицо у нее серьезное, так что я закрываю рот и воздерживаюсь от своих обычных комментариев. – Я тогда молодая была, примерно того же возраста, что Джули сейчас. Работать только-только начала. И жить только начинала.

Барб смотрит мимо меня, как будто в другое время.

– Они полюбили друг друга. Мы все знали правила. Никакого физического контакта, дистанция – полтора метра. И я, – она указывает на себя, – я позволила им нарушить запрет, потому что хотела, чтобы они были счастливы.

– Я уже знаю, чем это кончилось. Они оба умерли, да? – спрашиваю я, заранее зная, чем закончится ее история.

– Да. – Сдерживая слезы, Барб смотрит мне прямо в глаза. – Тревор заразился от Эми. Эми прожила еще десять лет, а Тревор… Его вычеркнули из списка на трансплантат, где он был в самом начале, а через два года бактерия его убила.

Вот же дерьмо.

Я сглатываю, отворачиваюсь и смотрю на палату Стеллы за сестринским постом. Список того, что может произойти с нами, больными кистозным фиброзом, едва ли не бесконечен. Какие-то истории наверняка придуманы, чтобы напугать нас, но случай с Тревором и Эми, о котором только что рассказала Барб, похоже, не из их числа.

– Это случилось в мою смену, – продолжает Барб, снова показывая на себя и упрямо качая головой. – И будь я проклята, если допущу, чтобы такое повторилось.

Она поворачивается и уходит, а я остаюсь с открытым ртом и не знаю, что сказать.

Только теперь я замечаю стоящего на пороге своей палаты По. Лицо бесстрастное, и понять, что скрывается за этим нечитаемым выражением, невозможно. Ясно только, что он все слышал. По открывает рот, но я поднимаю руку и останавливаю его. Иду к себе и, перешагнув порог, хлопаю дверью.

Первым делом беру с тумбочки ноутбук и сажусь на кровать. Секунду-другую пальцы парят над клавиатурой, потом я перевожу курсор на строку поиска и пишу B. cepacia.

Есть. Информация на всю страницу.

Заражение.

Риск.

Инфекция.

Всего одним кашлем, одним-единственным прикосновением я мог испортить ей всю жизнь. Мог лишить ее шанса на новые легкие.

Я мог навредить Стелле.

Наверно, я это знал. Знал, но не понимал по-настоящему.

И вот теперь от одной лишь мысли об этом мне становится не по себе. Все тело наполняется болью. Хуже, чем при операции, при обострении болезни. Хуже, чем утром в плохой день, когда просыпаешься и не можешь сделать вдох. Хуже, чем быть в одной комнате с ней и не иметь возможности прикоснуться.

Смерть.

Вот что я такое для Стеллы. Только одно может быть хуже, чем не быть с ней или возле нее, – это жить в мире, где ее нет вовсе. Особенно если это случится по моей вине.

Глава 15 Стелла

Глава 15

Стелла

– Пора просыпаться, милая. – Голос долетает до меня откуда-то издалека.

Другой, мамин, звучит ближе. Он где-то рядом.

Я делаю глубокий вдох, и мир проступает из тумана, обретает четкость, а в голове яснеет. В поле зрения появляется мамино лицо, рядом папино. Я вижу их и моргаю.

Жива! Получилось.

– Моя Спящая красавица, – говорит она, и я сонно тру глаза. Да, проснулась, но чувствую себя такой вымотанной.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает папа, и я отвечаю невнятным сонным ворчанием и улыбаюсь обоим.

Стук в дверь, и, толкая перед собой предназначенную для меня коляску, входит Джули. Слава богу. Какое счастье – вернуться в свою палату, в свою постель.

Поднимаю руку, выставляю большой палец, как будто голосую на дороге, и кричу:

– Подбросите?

Джули смеется, папа помогает мне перебраться с каталки в коляску. Болеутоляющее мне дали, должно быть, какое-то очень сильное, так что я не чувствую даже свое лицо.

– Мы заглянем попозже, – говорит папа. – Проверить, как ты.

Вот так да.

Мы.

Мы заглянем попозже?

– Э… я случайно не в альтернативной вселенной проснулась? – Тру глаза, щурюсь и смотрю поочередно на обоих.

Мама улыбается, гладит меня по голове и переглядывается с папой.

– Ты же наша дочь, Стелла. Всегда ею была и навсегда останешься.

Открываю рот, чтобы что-то сказать, но не нахожу слов. К тому же и сил, чтобы связать в предложение несколько слов, уже не хватает. Я только киваю и безвольно опускаю голову.

– Отдохни, милая, поспи. – Мама целует меня в лоб.

Мы едем по коридору к лифту, и держать глаза открытыми становится все труднее – веки тяжелее мешка с картошкой.

– Уф, Джули, я совсем выдохлась. – Скашиваю глаза и вижу рядом с собой, на уровне плеча, ее беременный живот.

Двери лифта открываются, и она завозит меня в палату и блокирует колеса коляски.

– И кожа, и трубка выглядят намного лучше. Во второй половине дня можно будет встать. Но будь осторожна, постарайся не делать лишних движений.

Джули помогает мне подняться, сойти с коляски и забраться на кровать. Руки и ноги тяжелые, как будто к ним привесили свинцовые гирьки. Джули поправляет подушку, заботливо подтягивает одеяло.

– Тебе о своем ребенке надо заботиться, – печально бормочу я и сонно зеваю.

Джули осторожно присаживается на край кровати и вздыхает:

– Мне понадобится помощь. Я же одна. – Она улыбается мне, и ее голубые глаза теплеют. – Не могу представить никого, на кого бы смогла так же положиться.

Я протягиваю руку и тихонько похлопываю пальцами по ее животу – раз и два – и довольно улыбаюсь.

– Буду самой лучшей тетушкой.

Тетя Стелла. Тетя? Я сонно ворочаюсь, и Джули чмокает меня в лоб и выходит, бесшумно закрывая за собой дверь. Голова тонет в подушке, я обнимаю панду, бросаю взгляд на боковой столик и закры… Стоп! Я сажусь, тянусь к столику и ухватываю перевязанную красной лентой сложенную из бумаги коробочку.

Тяну за ленту, и коробочка раскрывается, превращаясь в яркий самодельный букет цветов – пурпурных лилий, розовых гортензий и белых полевых. Впечатление такое, будто ожил один из рисунков Эбби.

Уилл.

Я улыбаюсь, осторожно кладу букетик на место и шарю рукой в поисках телефона. Поиск нужного номера в списке контактов требует полной сосредоточенности. Я касаюсь пальцем кнопки вызова, слушаю гудок и попадаю на голосовую почту. К этому моменту глаза уже закрываются. Я вздрагиваю, услышав сигнал, и заплетающимся голосом говорю:

– Это я. Стелла. Не звони мне, ладно? Я только что из операционной и жутко устала. Позвони, когда… когда получишь… Нет, нет, не надо. Ладно? Не звони, потому что если я услышу твой сексуальный голос, то уже не смогу уснуть. Да. В общем, позвони, о’кей?

Вожусь с телефоном, жму кнопку отбоя, поворачиваюсь на бок, подтягиваю одеяло и снова обнимаю панду. Засыпаю, глядя на бумажные цветы.

Из глубокого, послеоперационного сна меня вытаскивает звонок телефона. Я поворачиваюсь, открываю глаза – веки уже не такие тяжелые, как были, – и вижу, что по Фейстайму звонит По. После нескольких попыток нажимаю наконец на зеленую кнопку, и на экране появляется его лицо.

– Ты живая!

Я улыбаюсь, протираю глаза и сажусь. Сонливость еще осталась, но эффект болеутоляющих ослабел, и голова уже не ощущается как посаженное на плечи пресс-папье.

– Привет. Живая. – Глаза ползут на лоб при виде чудесного букета бумажных цветов на боковом столике. – Трубка в порядке.

Уилл. Смутно припоминаю, как развязывала ленточку. Быстро просматриваю сообщения. Два от мамы. Три от Камилы. Одно от Мии. Четыре от папы. Все интересуются, как я себя чувствую. И ни одного от Уилла.

Сердце падает на двадцать этажей.

– Ты разговаривал с Уиллом? – слегка на-хмурясь, спрашиваю По.

– Нет. – Он качает головой и вроде бы хочет что-то сказать, но не говорит.

Делаю глубокий вдох, закашливаюсь, и бок отзывается болью. У-у-у. Потягиваюсь. Да, больно, но терпимо.

В Инстаграме сообщение. Открываю и вижу, что это ответ от Майкла, поступивший, пока я спала. Накануне вечером он спрашивал, как дела у По, что с его бронхитом. И – а вот это уже сюрприз – собирается ли он навестить родителей в Колумбии. А я даже не знала, что у него вообще такие планы.

Мы проболтали едва ли не час – о том, как Майкл рад, что По в больнице не один, а со мной, и какой По вообще молодец, и как он, Майкл, за него переживает.

– Мне Майкл звонил. – Я переключаюсь на Фейстайм и наблюдаю за реакцией По.

– Что? – Он удивленно таращится на меня. – Почему?

– Спрашивал, как ты, все ли в порядке. – По делает каменное лицо. – Майкл милый и, кажется, любит тебя по-настоящему.

Он закатывает глаза:

– Ясно, выздоровела. Снова лезешь в мои дела.

По упускает шанс. Потому что боится. Боится пойти до конца. Боится впустить кого-то во всю ту фигню, в которой мы живем. Мне самой знаком этот страх. Но бойся или не бойся, а самое страшное может случиться само по себе.

Не хочу больше бояться.

– Вот что я тебе скажу. – Пожимаю небрежно плечами, хотя говорю всерьез. – Для него неважно, что ты болен. – Это правда. Майклу наплевать, что у По КФ. Ему плохо от того, что он не может быть с По.

Больной кистозным фиброзом не знает, сколько времени ему осталось. Но ведь точно так же он не знает, сколько времени осталось любимым и близким. Мой взгляд снова притягивает бумажный букетик.