Мы выходим в главный вестибюль и оказываемся перед большой лестницей. Она снова тянет бильярдный кий.

– Поднимемся по ступенькам.

По ступенькам? Я смотрю на нее как на сумасшедшую. Вспоминаю изматывающий подъем на крышу, и легкие горят от одной только мысли о повторении. Не самая сексуальная прогулка. Если она хочет, чтобы свидание продлилось больше часа, подняться наверх будет невозможно.

Стелла улыбается:

– Я шучу.

Потеряв счет времени, мы бродим по почти пустой больнице, говорим о семьях, друзьях и обо всем на свете, и бильярдный кий ходит взад и вперед между нами. Мы направляемся к открытому переходу, соединяющему первый и второй корпуса, и медленно идем по нему, вытягивая шеи, чтобы взглянуть через стеклянный потолок на штормовое серое ночное небо. На крышу перехода справа и слева от нас упрямо падает снег.

– А что у тебя с отцом? – спрашивает она, и я пожимаю плечами.

– Сбежал, когда я был еще маленький. Возиться с больным ребенком в его планы не входило.

Она пристально наблюдает за мной, ждет хоть какой-то моей реакции, но я спокоен.

– Это было так давно, что иногда мне кажется, будто я рассказываю не свою, а чужую, выученную наизусть историю.

У тебя нет времени на меня, у меня нет времени на тебя. Вот так. Все просто.

– А что твоя мама?

Пытаюсь открыть и придержать для нее дверь, что не так-то просто, когда в руке бильярдный кий да еще нужно сохранить дистанцию в один метр, но я же джентльмен, черт побери.

Вздыхаю и отвечаю по возможности коротко:

– Чудесная. Умная. Решительная. И полностью зациклена на мне.

Стелла смотрит на меня, давая понять, что такой ответ не прокатит.

– После того как он ушел, она решила, что справится за двоих. Иногда кажется, что она не видит меня и не знает, а видит и знает только кистозный фиброз или B. cepacia.

– А ты об этом с ней разговаривал?

Я качаю головой и пожимаю плечами, спешу закрыть тему:

– Слушать ей особенно некогда. Приходит, дает указания и уходит. Но через два дня мне исполнится восемнадцать, и тогда я сам буду принимать решения.

Она останавливается как вкопанная и останавливает меня, дернув к себе кий:

– Подожди-ка. У тебя день рождения через два дня?

Я улыбаюсь, но Стелла не улыбается в ответ.

– Ну да! Выигрышное число восемнадцать.

– Уилл! – Она даже топает от досады ногой. – У меня нет для тебя подарка!

Ну не мило ли?

Тычу ей в ногу концом кия, но шутить уже не намерен. Есть кое-что, чего я действительно хочу:

– Как насчет обещания? Просто быть рядом.

Она удивлена, но пожимает плечами и кивает:

– Хорошо. Обещаю.

Стелла ведет меня в спортзал, и сенсоры движения включают свет при нашем приближении. Она снова тянет кий и ведет меня мимо спортивного оборудования к двери в дальнем углу, исследовать который я еще не удосужился.

Посмотрев сначала влево, потом вправо, она открывает крышку панели управления и набирает код.

– Да ты, можно сказать, здесь за главного, а? – спрашиваю я.

Замок щелкает, дверь открывается, а на панели загорается зеленый свет.

Она усмехается и закрывает крышку:

– Одна из привилегий быть любимицей.

Я смеюсь.

Дверь открывается, и меня встречает волна теплого воздуха, а смех разлетается эхом в пустом просторном помещении. Здесь полутемно, свет только в бассейне, пробегает яркой рябью по застывшей воде. Мы разуваемся и садимся на краю. Воздух теплый, а вода прохладная, и мы болтаем в ней ногами. На какое-то время устанавливается уютная тишина.

Я смотрю на нее – нас разделяет лишь лежащий между нами бильярдный кий.

– Что, по-твоему, случится, когда мы умрем?

Она качает головой:

– Не самый приятный разговор для первого свидания.

Я смеюсь и пожимаю плечами:

– Перестань. Мы все здесь смертны, и ты не можешь об этом не думать.

– В моем списке есть такой пункт.

Конечно есть.

Стелла смотрит вниз, на воду, выписывает ногами круги.

– Есть одна теория, которая мне нравится, так вот согласно ей, чтобы понять смерть, нужно увидеть рождение.

Она теребит ленточку в волосах.

– Мы ведь живем в животе у матери, верно? Живем и понятия не имеем, что наша следующая жизнь буквально в полушаге.

Стелла пожимает плечами и смотрит на меня:

– Может, смерть что-то вроде этого. Может, она – просто другая жизнь? И до нее всего лишь полшага.

Следующая жизнь в полушаге? Надо подумать.

– Значит, если начало – смерть и смерть также конец, то что есть настоящее начало?

Она поднимает на меня глаза и смотрит серьезно, мои загадки ее не развлекают:

– Ладно, доктор Сьюз. А почему бы тебе не рассказать мне, что ты думаешь?

Я пожимаю плечами и откидываюсь на спину.

– Смерть – большой сон, детка. Прощание. Отключка. Конец.

– Нет, такого не может быть. Эбби не просто отключилась. Я не могу в это поверить.

Я молчу. Смотрю на нее, и мне так хочется задать вопрос, который не дает мне покоя с тех пор, как я узнал, что Эбби умерла.

– Что случилось? С Эбби?

Стелла замирает, но вода у ее ног еще кружится.

– Эбби занималась клифф-дайвингом в Аризоне и допустила ошибку, когда входила в воду. Разбилась. Сломала шею и утонула. Нам сказали, что боли не почувствовала. – Она смотрит на меня, и в ее глазах тревога и смятение. – Откуда им знать, Уилл? Почувствовала она боль или не почувствовала? Эбби всегда была рядом, когда мне бывало плохо, а вот меня в нужный момент рядом не оказалось.

Я качаю головой. Как трудно остаться на месте, когда так хочется подвинуться и взять ее за руку. Но что сказать? Не знаю. На ее вопрос ответа нет. Стелла снова смотрит на воду, и глаза ее туманятся, а мысли улетели, должно быть, далеко-далеко, в Аризону.

– Предполагалось, что мы будем там вместе, но я не смогла. Заболела. Как всегда.

Она медленно, с усилием выдыхает, глядя в одну точку на дне бассейна:

– Постоянно это представляю, воображаю, как и что могло случиться. Что она почувствовала? О чем подумала? Я этого не знаю, и потому для меня Эбби постоянно умирает. Я вижу ее снова, снова и снова.

Я беру бильярдный кий и трогаю ее ногу в воде. Стелла вздрагивает и смотрит на меня. Глаза у нее чистые и ясные.

– Даже если бы ты была с ней там, ты все равно ничего бы не смогла сделать и ничего бы не знала.

– Но она умерла там одна. Понимаешь?

С этим не поспоришь.

– Разве мы не все умираем в одиночку? Те, кого мы любим, не могут уйти с нами. – Я думаю о Хоуп и Джейсоне. О моей маме. Что расстроит ее больше: моя смерть или проигрыш болезни?

Стелла погружает ноги глубже в воду.

– Как думаешь, утонуть – это больно? Страшно?

Пожимаю плечами:

– Так уйдем и мы, да? Мы ведь тоже тонем, только без воды. Всю грязную работу выполняют наши собственные жидкости. – Смотрю на нее краем глаза и вижу, как она ежится. – Думал, ты не боишься смерти.

Она шумно вздыхает и смотрит на меня раздраженно и недовольно:

– Я не боюсь смерти, но есть еще умирание. Ты знаешь, что при этом чувствуют люди? – Я не отвечаю, и она продолжает: – А ты чего боишься? Или ничего?

На губах уже вертится привычный саркастический ответ, но я сдерживаюсь, потому что хочу быть с ней настоящим.

– Думаю о самом последнем вдохе. Последнем глотке воздуха. Когда тянешь, тянешь и не получаешь ничего. Думаю, как рвутся и горят грудные мышцы. Все понапрасну, все бесполезно. Воздуха нет. Ничего нет. Только тьма. – Я смотрю на воду, а вижу четкую, со всеми деталями картину нарисованного. Образ знакомый, как и сосущее чувство под ложечкой. – Но… Эй! Такое только по понедельникам. В остальные дни я об этом не задумываюсь.

Стелла тянется ко мне, и я знаю, что она хочет взять меня за руку. Знаю, потому что и сам хочу того же. Сердце замедляет ритм, и я вижу, как она замирает на полпути, как впиваются в ладонь пальцы, как опускается рука.

Наши глаза встречаются, и в ее зрачках я вижу понимание. Ей знаком этот страх. И тут она улыбается одними лишь уголками губ, и я понимаю, что вопреки всему мы здесь.

Благодаря ей.

Стараюсь сделать вдох поглубже и вижу подрагивающий отблеск на ее ключице, шее, плечах.

– Господи, ты такая красивая. И смелая. Это просто преступление, что мне нельзя дотронуться до тебя.

Я поднимаю бильярдный кий. Никогда еще мне не хотелось так сильно ощутить под пальцами ее кожу. Я осторожно веду кончиком кия по ее руке, резкому изгибу плеча, поднимаюсь по шее. Она вздрагивает от этого моего «прикосновения», ее глаза сомкнулись с моими, а на щеках пламенеет красный цвет.

– Твои волосы, – говорю я, касаясь их там, где они падают на плечи.

– Твоя шея, – говорю я, и свет оживляет ее кожу.

– Твои губы, – говорю я, ощущая то опасное влечение, то взаимное притяжение, грозящее риском поцелуя.

Внезапно смутившись, Стелла отворачивается.

– Я солгала в тот первый день, когда мы познакомились. У меня не было секса. – Она переводит дух. – Не хочу, чтобы меня кто-то видел. Со шрамами, с трубкой. В этом нет ничего сексуального и…

– В тебе все сексуальное, – перебиваю я. Она смотрит на меня, и я хочу, чтобы она увидела подтверждение этих слов на лице. – Ты – само совершенство.

Стелла отталкивает бильярдный кий, встает, поднимает руки и медленно стягивает свой шелковый топ, под которым обнаруживается черный кружевной бюстгальтер. Топ падает на пол, а у меня отваливается челюсть.

Так же медленно она снимает шорты, переступает через них и выпрямляется, словно приглашая меня взглянуть.

Да она же вышибла из меня дух! Хватаю воздух, а ненасытный взгляд торопится ухватить все ее тело: плечи и грудь, бедра и ноги. Свет танцует на боевых шрамах у нее на груди и животе.